«Форд» свернул с шоссе, и асфальт под колёсами сменился разбитым, испещрённым оспинами бетоном. Дорога, точно шрам на теле земли, вела вглубь тьмы. Машина, протестующе скрипя своей израненной подвеской, медленно катилась в никуда. Через пару сотен метров лес, этот чёрный, безмолвный океан, расступился, и перед Дмитрием предстала «Вересковая Пустошь».
Это был не просто мотель, а забытый форпост на границе мира живых, кафедральный собор упадка. Двухэтажное, вытянутое строение из тёмного, выцветшего дерева, чьи доски, казалось, помнили ещё первых пилигримов, сгорбилось под тяжестью провисшей крыши. Его окна были тёмными, как глазницы черепа, — слепыми и безразличными. Единственным признаком жизни была неоновая вывеска — болезненная, фиолетовая язва на теле ночи. Буквы в ней капризно мигали, то складываясь в «М...ТЕЛЬ... ПУСТОШЬ», то распадаясь в бессмысленное «МО...ЕЛЬ... У...ОШЬ». Она отбрасывала на мокрый асфальт парковки призрачный, лиловый свет, в котором редкие припаркованные пикапы казались ржавыми, окаменевшими левиафанами, выброшенными на берег забвения. Воздух здесь был ещё плотнее; он пах сыростью склепа, гниющими листьями и той особой, безнадёжной тишиной, которая царит в местах, покинутых и богом, и дьяволом.
Дмитрий не стал парковаться под этим демоническим светом. Он проехал в самый дальний, самый тёмный угол парковки, где его «Форд» растворился в тенях. Он заглушил двигатель. И наступила тишина. Не просто отсутствие звука, а тишина густая, вязкая, как остывающая кровь, нарушаемая лишь мерзким, электрическим гудением неона, похожим на предсмертное жужжание гигантского насекомого. Он не спешил выходить. Несколько минут он просто сидел; его взгляд — взгляд стратега перед битвой — сканировал вражескую цитадель. Он отмечал расположение окон, единственный вход, тёмную, прогнившую лестницу, ведущую на второй этаж. Он искал аномалии, угрозы, пути отхода. Это был древний ритуал, въевшийся в его плоть.
Убедившись, что всё так же уныло и предсказуемо, как и казалось, он наконец позволил себе выдохнуть.
Он открыл дверь, и в салон ворвался холодный, влажный воздух, несущий с собой запах тлена. Он вышел из машины, его фигура на мгновение стала чётким, тёмным силуэтом на фоне фиолетового сияния. Из багажника он извлёк одну-единственную сумку — старую, потёртую брезентовую сумку армейского образца, покрытую оспинами былых сражений. Она была тяжела, как человеческая судьба. В ней была вся его жизнь. Или то, что от неё осталось.
Он перекинул ремень через плечо и, прежде чем пойти к освещённой двери с надписью «Регистрация», снова замер. Он медленно обернулся и посмотрел на стену леса, что начиналась сразу за парковкой. Она была чернее самой ночи. Оттуда не доносилось ни звука — ни крика ночной птицы, ни шелеста зверя. Лес был мёртв. Или просто затаился, как гигантский хищник перед прыжком. Он смотрел в эту тьму, и ему казалось, что тьма смотрит на него в ответ мириадами невидимых, голодных глаз.
«Идеально», — подумал он без тени иронии.
Мужчина отвернулся от леса и направился к двери. С каждым шагом его тело менялось. Уходила жёсткая, собранная выправка солдата. Плечи расслаблялись, походка становилась чуть ленивой, почти туристической. Когда он толкнул скрипучую, жалобно застонавшую дверь и шагнул в тускло освещённое помещение, на его лице уже играла лёгкая, обезоруживающая улыбка — безупречная маска уставшего, но довольного пилигрима, который наконец-то добрался до приюта на краю забвения.
— Добрый вечер, — произнёс Дмитрий, и его голос звучал дружелюбно, с едва заметной хрипотцой долгой дороги. Он поставил свою тяжёлую сумку на пол. — Надеюсь, у вас найдётся свободный номер? Ехал весь день, так и валюсь с ног.
Улыбка, точно тёплый ключ, провернулась в ржавом замке подозрительности клерка. Мужчина, чья жизнь состояла из скуки и чужих, подслушанных историй, не мог упустить шанса.
— Для приличных людей всегда найдётся, — проскрипел он, выдвигая потрёпанный журнал регистрации. — Надолго к нам? Чем обязаны?
— Пожалуй, на неделю, — ответил Дмитрий, доставая из бумажника несколько аккуратных купюр, пока делал вид, что ищет ручку. — А насчёт «чем обязаны»... работой, можно сказать. Я писатель. Ищу вдохновение.