Глаза старика на мгновение загорелись неподдельным любопытством. Писатель! Настоящий! В их дыре!
— О-о-о, писатель! — протянул он, его тон мгновенно сменился с подозрительного на заискивающий. — Это интересно! Ужасы, небось, пишете? У нас тут атмосфера подходящая.
— Что-то в этом роде, — уклончиво согласился Дмитрий, начиная заполнять анкету вымышленными данными. — Потому и приехал. Хотел посмотреть ваши знаменитые осенние леса. Говорят, зрелище незабываемое.
— Леса, говорите? — клерк забрал деньги, его пальцы были холодными и сухими, как у мумии. — О да, леса у нас что надо! Прямо до Канады дойти можно. Правда... — он наклонился вперёд, и его голос упал до заговорщического, змеиного шёпота, — ...в последнее время там небезопасно. Слыхали, наверное?
— Нет, я не местный. Что-то случилось?
— Ещё как! — он почти засиял от возможности поделиться страшной новостью. — Медведь-шатун завёлся, говорят! Огромный, как сам дьявол! Туриста одного... — он сделал красноречивую паузу, проводя пальцем по своей тощей шее.
Дмитрий отыграл свою роль безупречно. Его глаза расширились, улыбка сменилась маской беспокойства «городского жителя».
— Ого! Прямо здесь, рядом? А полиция что?
— Шериф Галпин — человек серьёзный, — уклончиво ответил клерк, наслаждаясь произведённым эффектом. — Сказал, разберутся. Но вы, это... по ночам-то в чащу не суйтесь.
Дмитрий кивнул с серьёзным видом, словно принимая ценнейший совет. Пока клерк говорил, взгляд мужчины на долю секунды скользнул вниз, к стойке. Там, рядом с потрёпанным журналом регистрации, лежал маленький, почти стёртый пластиковый бейджик. «Уолтер. Менеджер».
Наконец Уолтер протянул ему старый латунный ключ с брелоком в виде цифры «7».
— Ваш. Второй этаж, налево до конца. Окна на лес, как раз для писательской души.
— Спасибо, Уолтер, — произнёс Дмитрий, забирая ключ.
Клерк на мгновение удивлённо моргнул, услышав своё имя. Его бегающие глазки метнулись по сторонам, словно пытаясь понять, откуда этот незнакомец мог его узнать. Но потом он покосился на свой собственный, забытый на стойке бейджик, и его лицо тут же смягчилось, расплываясь в довольной, почти подобострастной улыбке. Этот писатель был не только приятным, но ещё и очень внимательным.
— Надеюсь, ваш медведь не лазает по стенам, — добавил Дмитрий.
Он подмигнул. Этот простой, дружелюбный жест, подкреплённый обращением по имени, сработал как последняя капля, окончательно растопившая остатки недоверия в душе клерка. Уолтер расплылся в широкой, беззубой улыбке, провожая взглядом приятного и такого внимательного писателя. Дмитрий же, подхватив свою тяжёлую сумку, уже повернулся к лестнице, мысленно вычёркивая клерка из списка потенциальных угроз.
Он поднимался по скрипучим, прогнившим ступеням. С каждым шагом его улыбка увядала. С каждой ступенькой его плечи распрямлялись, возвращая себе жёсткую, военную выправку. Когда он оказался на тёмной площадке второго этажа, от беззаботного «писателя» не осталось и следа.
Он шёл по длинному, тускло освещённому коридору. Маска была снята.
«Медведь...» — мысль была холодной, как сталь. — «Они верят в медведя. Или делают вид. Значит, следы были либо уничтожены, либо их никто не искал. Шериф — не идиот. Значит, он что-то скрывает. Клерк болтлив. Источник второго уровня. Контакт установлен».
Он остановился у двери с цифрой «7». Прежде чем вставить ключ, он на мгновение прислонился лбом к холодному, обшарпанному дереву.
Он снова был один. В своей клетке. В своей войне.
И это было единственное состояние, в котором он умел существовать.
Он вставил старый латунный ключ в замочную скважину. Щелчок прозвучал в гулкой тишине коридора, как выстрел. Он толкнул дверь.
В нос ударил запах плесени, дешёвого хлорного дезинфектора и застарелого отчаяния. Комната была убогой симфонией коричневого и серого. Единственное окно — чёрный прямоугольник, за которым начинался безмолвный, полный теней лес.
Дмитрий не стал включать верхний свет. Он вошёл, тихо прикрыв за собой дверь, и на мгновение замер, прислушиваясь. Его сумка осталась у порога. Он двигался бесшумно, как хищник, осматривающий новое логово. Его движения были методичны, отточены до автоматизма — это был не рефлекс, а литургия, которую он совершал в каждом новом городе, в каждой новой жизни.