Энид на секунду скривилась, а затем снова лучезарно улыбнулась в камеру.
— Она просто завидует. Так вот, этот оттенок идеально подходит к моему новому свитеру!
Она помахала в камеру рукой с разноцветными когтями. А потом, поддавшись внезапному импульсу, включила музыку — какую-то весёлую, попсовую мелодию — и начала танцевать. Неуклюже. Забавно. Абсолютно искренне. Она кружилась, смеялась, её светлые волосы летали из стороны в сторону. Она была воплощением самой жизни — чистой, незамутнённой, радостной.
И Дмитрий, глядя на это, почувствовал, как уголки его губ, против его воли, дрогнули и поползли вверх. Это не была улыбка, а мышечный спазм, давно забытый рефлекс из другой, похороненной жизни. Он смотрел на её танец, на этот взрыв цвета и света, и на одну, крошечную, бесконечно опасную секунду он забыл. Забыл про Карпаты. Про кровь на снегу. Про свою клятву.
Вспышка.
Перед его глазами — не её танец. Анет на снегу. Синяя куртка. Пустые глаза.
Вспышка.
Снова Энид. Улыбка. Смех.
Вспышка.
Анет. Кровь.
Вспышка.
Энид. Жизнь, которая обречена.
Он с грохотом захлопнул крышку ноутбука, обрывая танец на полудвижении, казня музыку.
Он откинулся на спинку старого, скрипучего кресла, хватая ртом воздух. Его сердце колотилось, как пойманная в клетку птица. Он потерпел поражение. Провалился. В первый же день. Он позволил ей — этому цифровому призраку, этому сгустку света и радости — пробить его броню. Он почти улыбнулся.
Время потеряло свой счёт. Он сидел, вцепившись в подлокотники, и раскачивался взад-вперёд, как в лихорадке, а его рваное дыхание наполняло тишину комнаты. Внутри него шла война. Первобытное желание выжившего — стереть все файлы, собрать вещи, сбежать, пока не поздно, — боролось с холодным, тяжёлым, как надгробный камень, осознанием долга, что держало его здесь. Он был в ловушке: между преследующим его прошлым и будущим, которое он был обязан предотвратить.
Наконец буря внутри улеглась. Дыхание выровнялось. Он замер.
Рука сама нашла шнур старого торшера рядом с креслом. Рывок. Тусклый, жёлтый свет, на мгновение выхвативший измученное лицо, погас. Комната погрузилась в абсолютную, погребальную тьму.
Но в этой темноте глаза Дмитрия на долю секунды вспыхнули слабым, фосфорическим, почти нечеловеческим светом, как у волка в ночи, выслеживающего свою добычу.
А затем погасли и они.
ГЛАВА 2. НЕЗРИМЫЕ НИТИ.
ГЛАВА ВТОРАЯ.
НЕЗРИМЫЕ НИТИ.
Утро приходило в Джерико неспешно, с тихим достоинством умирающей осени. Оно не вспыхивало рассветом, а медленно проявлялось, как старая фотография, погружённая в проявитель: сначала туман, обнимавший верхушки холмов, затем — влажный блеск асфальта, и лишь потом — сам город, окутанный золотистой, меланхоличной дымкой. Воздух был чист и хрупок, пах сырой землёй, прелыми листьями и далёким, едва уловимым дымом из печных труб — горьковатым и уютным запахом уходящего тепла. Осень здесь была не временем упадка, а тихим, торжественным ритуалом, когда природа, прежде чем уснуть, надевала свои самые богатые, сотканные из багрянца и охры, одежды.
В этом царстве сонного покоя кофейня «Везервейн» была единственным местом, где жизнь не замирала, а наоборот, концентрировалась, превращаясь в тёплый, густой сироп. Её стены из красного кирпича, потемневшие и влажные от утренней измороси, казалось, впитали в себя всю ночную сырость, но надёжно хранили хрупкое тепло внутри.
Над массивной, выкрашенной в яркую бирюзу дверью раскачивался на ветру кованый флюгер — хитрая лиса, застывшая в вечном прыжке на острие стрелы, что насмешливо принюхивалась к ветрам перемен. Алая, полосатая маркиза над огромными витринными окнами была единственным ярким пятном на всей улице, точно мазок губной помады на бледном, невыразительном лице города.
Кофейня была гаванью, куда стекались маленькие, одинокие кораблики горожан, чтобы бросить якорь перед долгой дневной службой. Воздух же внутри, насыщенный и пряный, был пропитан ароматом жареных кофейных зёрен и печёных яблок — запахом дома, которого многим из этих людей не хватало в их собственных стенах. Здесь, в умиротворяющей утренней литургии, сплетались звон ложечек о фарфор и ровный гул старой кофемашины.