Дмитрий слушал этот короткий, бытовой диалог, и внутри него росло ледяное, тяжёлое напряжение. Хайд. Незарегистрированный, нестабильный Хайд, свободно разгуливающий по городу. Каким же безумцем или гением надо быть, чтобы спустить с цепи такое существо здесь, в этой глуши? Это не просто оружие. Это был природный катаклизм, ураган из когтей и ярости, который невозможно было контролировать. И этот ураган теперь мешал ему, путал следы, создавал «шум», отвлекая полицию и ту самую назойливую школьницу от его истинной цели. От Вендиго. Он не мог позволить себе гоняться за двумя хищниками сразу. Ему нужно было устранить эту помеху из уравнения, хотя бы информационно.
Он поднялся. Его движение было плавным, лишённым всякой резкости. Когда Ричи Сантьяго, забрав картонный поднос с кофе, повернулась, чтобы уйти, он шагнул ей навстречу, изображая на лице всё ту же маску слегка рассеянного, дружелюбного туриста.
«Если факты не идут ко мне...» — подумал он, допивая остывший эспрессо одним глотком, — «...значит, я приду за ними».
*****
Через полчаса он уже сидел за столом, покрытым прожжённой сигаретами и липкой клеёнкой, у окна дешёвой закусочной, чьё выцветшее название давно стёрлось с вывески. Это заведение было антитезой «Везервейна» — унылый храм жирной пищи и несбывшихся надежд, где воздух пах пережаренным маслом. Но его единственным достоинством было расположение: из-за мутного стекла открывался идеальный, почти театральный вид на его цель. На противоположной стороне площади, занимая ключевой угловой перекрёсток, возвышалось двухэтажное здание департамента шерифа. Выстроенное из старого, почерневшего от времени красного кирпича, оно было похоже не на полицейский участок, а на каменный бастион, цитадель старого порядка, что хмуро взирала на город через свои большие, почти витринные окна первого этажа. Над входом висела строгая, лишённая всяких изысков вывеска, чьи простые буквы гласили: «Департамент шерифа Джерико». Это было сердце местной власти — старое, упрямое и, как чувствовал Дмитрий, больное изнутри.
Представление было безупречным: на столе перед Дмитрием лежал потрёпанный блокнот, в котором он, морща лоб, выводил строки, изредка отрываясь, чтобы сделать глоток остывшей, отвратительной бурды, которую здесь называли кофе. Но под столом, скрытый от посторонних глаз, на экране его планшета разворачивалась совсем другая, безмолвная война. Одно ухо было заткнуто миниатюрным наушником, из которого доносился треск и монотонное бормотание перехваченных полицейских частот.
Его взгляд, холодный и аналитический, не просто скользил по зданию — он препарировал его, фиксируя всё: частоту, с которой патрульные машины покидали парковку; ритм, в котором клерки выходили на задний двор на перекур; расположение старых, покрытых паутиной камер, чьи слепые объективы лениво сканировали периметр.
В его блокноте рождалась не рукопись романа, а хирургически точная карта вражеской цитадели, летопись её уязвимостей и привычек. Он был пауком, что терпеливо плёл свою невидимую паутину вокруг мухи, ещё не подозревавшей, что она — добыча.
И вот, терпение было вознаграждено. Из наушника, сквозь треск помех, донёсся не голос диспетчера, а ленивый, неформальный разговор двух офицеров:
— Эй, Рик, ты в участке?
— Ага, разгребаю бумажки. А что?
— Слушай, закажи нам пару пицц из «Кирпичной Печи», а? Мы тут на вызове застряли, помрём с голоду. Шерифу его любимую пепперони, ну и нам чего-нибудь. Встретишь курьера у служебного входа — деньги у меня на столе возьми.
— Понял. Две пепперони, одну с грибами. Щас закажу.
Связь прервалась с тихим щелчком, который, казалось, прозвучал не в наушнике, а прямо в голове Дмитрия. Он поднял глаза от блокнота, его лицо ничего не выражало, но внутри что-то холодно и неотвратимо стало на своё место. Его «Троянский конь». Он взглянул на карту на планшете: пиццерия «Кирпичная Печь» находилась в трёх кварталах отсюда. Целью будет обычный гражданский курьер, а в запасе у него — не более пятнадцати минут. Окно возможностей распахнулось, впуская ледяной сквозняк предвкушения. Он спокойно закрыл блокнот, оставил на столе несколько скомканных купюр и, накинув куртку, вышел на улицу. И в этом простом движении, в том, как он растворился в сером, безликом потоке дневной жизни Джерико, фигура писателя исчезла, уступив место тени, вышедшей на промысел.
Переулок был узкой, зловонной раной между двумя обшарпанными кирпичными зданиями, раной, в которой гноились переполненные мусорные баки и мокрый, разбухший картон. Сюда почти не проникал дневной свет. Именно здесь, в этом царстве теней и запаха гнили, Дмитрий ждал. Он не стоял, прижавшись к стене, как дешёвый шпион из фильма. Он сидел на корточках в самой густой тени, абсолютно неподвижный, слившийся с окружением, превратившийся в часть этого городского упадка. Он просчитал маршрут: это была самая короткая дорога от пиццерии к участку, и ему оставалось лишь надеяться на предсказуемость человеческой лени.