Мозг Дмитрия, его внутренний гримуар, с ледяным щелчком выдал ответ: «Аконитум Видуа. Поцелуй Вдовы». Редчайший ритуальный алкалоид. Пыльца, вдыхаемая в малых дозах, вызывает эйфорию, подавляет критическое мышление и повышает внушаемость. Все кусочки мозаики встали на свои места: лихорадочный восторг, иррациональное желание пойти в заброшенное место с незнакомцем... Состояние Клары было не влюблённостью. Это было отравление.
Энид колебалась. В её глазах боролись страх перед наказанием и отчаянное, почти забытое желание нормальной подростковой жизни.
— Но миссис Уимс... У нас отбой в десять. Нас же буквально заперли в Неверморе.
— Так давай спросим! — глаза Клары блестели лихорадочным огнём. — Просто позвоним. Она же не монстр. Вдруг разрешит?
Дмитрий наблюдал за этой сценой, и в его голове все разрозненные нити — «сверление», «песнопения», «девицы», а теперь и одурманенная жертва с ритуальным цветком — начали сплетаться в единый, уродливый узор. Он видел, как Энид, сломленная настойчивостью подруги и собственной неуверенностью, наконец сдалась.
— Ладно! — выдохнула она в отчаянии. — Стой здесь. Я позвоню. Но если она скажет «нет» — это «нет».
Энид отошла на несколько шагов, достала телефон и, нервно кусая губу, набрала номер. Дмитрий, напрягши слух, мог слышать тонкий, искажённый голос директрисы Уимс.
— ...Энид? Что-то случилось? Вы должны были вернуться полчаса назад.
— Мы уже идём обратно, миссис Уимс, честно! — затараторила Энид. — Но тут такое дело... нас с Кларой пригласили на танцы в город. И я знаю правило про сумерки, и после всего, что было, это очень важно, но мы бы всего на пару часов, и клянёмся, что вернёмся ровно к десяти!
На том конце провода повисла долгая, тяжёлая пауза. Наконец, голос Уимс прозвучал снова — усталый, лишённый обычной стальной твёрдости.
— ...Послушай меня, Энид. В отличие от твоей соседки, вы с мисс Торн не имеете привычки искать неприятности. И, возможно, немного... нормальности — это именно то, что нужно этой школе, чтобы не сойти с ума от страха. Хорошо. Я разрешаю. Но если вы не будете в своей комнате ровно в десять, наказание будет таким, что вы будете мечтать об отчислении. Ты меня поняла?
— Да! Да, конечно! Спасибо, миссис Уимс! — Энид счастливо просияла и отключилась.
— Она разрешила! — почти взвизгнула она, поворачиваясь к Кларе.
— Я знала! Я знала! — Клара подпрыгнула на месте, её блаженная улыбка стала ещё шире. — Ой, слушай, раз у нас есть время, давай по пути зайдём в «Ведьмин Котелок»? Говорят, там новая палетка глиттеров вышла, цвета «Слёзы Единорога»!
Энид на мгновение задумалась. Её беспокойство ещё не улеглось, но перспектива посмотреть на новую косметику была слишком заманчивой.
— Хм-м-м... «Слёзы Единорога»? Ну ладно! — её лицо наконец озарила искренняя улыбка.
— Ура! — Клара схватила её за руку, и они, смеясь, побежали по дорожке парка в сторону главной улицы, увлекая за собой шлейф опасного, сладковатого аромата.
Дмитрий проводил их долгим, нечитаемым взглядом. Его мозг, привыкший к холодной логике, давал сбой. Опасный ритуальный цветок, таинственный незнакомец, заброшенная фабрика... и «Слёзы Единорога». Эти элементы не складывались в единую картину. Это было слишком абсурдно. Слишком... нормально.
Но он знал одно. Энид Синклер, одна из двух фигур его пророческого «эха», добровольно шла в место, где воздух уже был отравлен фальшивым весельем. Логики в этом не было. Был лишь факт. И его работа заключалась в том, чтобы следовать за фактами, какой бы абсурдной ни была их природа. Не делая выводов, он видел лишь аномалию, которую нужно было исследовать. Проверить. Внедриться.
Он поднялся со скамейки. Фигура писателя исчезла, уступив место тени, вышедшей на промысел. И эта тень бесшумно скользнула вслед за двумя девушками, идущими навстречу своему вечеру — вечеру танцев, глиттеров и, возможно, чего-то гораздо более страшного.
Глава 3. ТАНЕЦ МАРИОНЕТОК.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ.
ТАНЕЦ МАРИОНЕТОК.
Ночь опустилась на Джерико не бархатным покрывалом, а тяжёлым, мокрым саваном. Низкие, набухшие дождём облака ползли по самому краю холмов, цепляясь за верхушки сосен, и лунный свет, не в силах пробиться сквозь эту плотную пелену, лишь создавал призрачное, мертвенное свечение, в котором мир терял свои краски. На окраине города, там, где заканчивались жилые дома и начиналось царство заброшенных складов и пустырей, стояла старая текстильная фабрика Уинслоу. Она была ржавым скелетом, что медленно умирал в этой вечной сырости. Некогда гудящее сердце города, его индустриальная гордость, теперь она представляла собой лишь кафедральный собор упадка.