— Ещё как! — рассмеялся Джейк.
— Ладно, раз уж вы добрались, — вмешался Майк, кивая в сторону бара, — давайте промочим горло. Пиво, сидр? С нас угощение за опоздание.
Клара тут же восторженно закивала, но Энид, в которой ещё боролись остатки благоразумия, покачала головой.
— Ой, нет, спасибо, нам нельзя... Да и мы правда ненадолго, нам скоро обратно.
— Ну, один стаканчик сидра — это же не преступление, а лекарство от плохого настроения, — подмигнул ей Джейк. — К тому же, нельзя же обижать гостеприимных хозяев. Пойдёмте, там у стойки как раз места освободились.
Он повёл их к бару, и Энид, сама не заметив как, поддалась его уверенности. Она чувствовала себя взрослой, частью этого запретного, манящего мира. И пока Джейк заказывал напитки, она всё глубже вдыхала этот странный, сладковатый аромат, который, смешиваясь с запахом алкоголя и разгорячённых тел, создавал головокружительный, эйфорический коктейль. Её тревоги медленно, но верно отступали, убаюканные этим дурманом и обещанием простого, весёлого вечера.
Они устроились за маленьким столиком у бара. Джейк поставил перед девушками два высоких стакана с ледяным, янтарным сидром. Пузырьки весело плясали в свете неоновых ламп.
— Ну, за то, чтобы этот вечер не стал последним в нашей жизни! — провозгласил он с ироничной улыбкой, и они с Майком картинно чокнулись своими бутылками пива.
Энид, всё ещё немного нервничая, сделала маленький, пробный глоток. Сидр был сладким, с приятной яблочной кислинкой. Она сделала ещё один, побольше. Грохот музыки, смех людей, сладкий, дурманящий аромат в воздухе и лёгкое, щекочущее покалывание алкоголя в крови — всё это сливалось в единый, головокружительный поток. Она почувствовала, как напряжение, которое носила в себе целыми днями, начало медленно отпускать, словно тугой узел, который наконец-то развязался.
— Так вы обе из этой вашей... академии для чудиков? — спросил Майк, перекрикивая музыку, но в его голосе не было насмешки, лишь искреннее любопытство. — Расскажите, там правда всё, как в кино? Мётлы, волшебные палочки?
— Ну-у-у, мётлы только у уборщиков, и то нелетающие, — хихикнула Клара, уже почти допившая свой стакан. — Но да, бывает весело! Вот Энид, например, у нас будущая рок-звезда... и оборотень по совместительству!
— Клара! Язык прикуси! — шикнула на неё Энид, но беззлобно, толкнув подругу локтем. Её щёки слегка покраснели, но ей это даже нравилось.
— Ого! Серьёзно? Оборотень? — Джейк наклонился к ней чуть ближе, его глаза горели неподдельным, почти детским восторгом. — Без обид, но это же... офигеть как круто! Типа, как в «Сумерках»?
Его восхищение, такое искреннее и лишённое обычного страха или настороженности «нормисов», окончательно обезоружило Энид. Она рассмеялась.
— Скорее, как в «Волчонке», но спасибо!
Она сделала ещё один большой глоток. Мир вокруг, казалось, стал ярче, звуки — глубже, а все проблемы — бесконечно далёкими.
— Всё, хватит болтать! — воскликнула Клара, вскакивая со стула. — Музыка зовёт! Пошли танцевать!
Клара схватила Энид за руку и потащила в самый центр зала, в бурлящий котёл из тел и света. И Энид пошла, уже не сопротивляясь. Она шагнула в толпу и растворилась в ней, став частью единого, дышащего, пульсирующего существа. Музыка была повсюду: она входила сквозь кожу, вибрировала в костях, билась в унисон с её собственным сердцем. Энид закрыла глаза.
И мир исчез, уступив место чистому ощущению. Вспышки стробоскопов, пробиваясь сквозь её веки, превратились в калейдоскоп абстрактных, горячих пятен — красных, синих, фиолетовых. Она вскинула руки, запрокинула голову и просто позволила своему телу двигаться. Это был не танец. Это был полёт. Она кружилась, и её светлые волосы с радужными прядями превратились в яркий, разноцветный вихрь. Она смеялась, и её смех, неслышный в грохоте музыки, был чистой, незамутнённой радостью, вырвавшейся на свободу. Вся тяжесть последних дней — страх, беспокойство, укоризненный взгляд Уэнсдей — всё это сгорело без остатка в этом очищающем огне.
Внезапно музыка оборвалась. На одну оглушительную, звенящую секунду всё замерло. Стробоскопы погасли. Зал погрузился в почти полную темноту, нарушаемую лишь тусклым светом бара. Толпа замерла, и Энид, тяжело дыша, открыла глаза. Она увидела сотни застывших силуэтов, сотни лиц, обращённых к сцене. А потом, в этой тишине, зазвучала новая мелодия. Медленная, тягучая, почти гипнотическая. И танец изменился. Движения стали плавными, волнообразными, почти ритуальными. Энид, сама того не осознавая, начала покачиваться в такт, её тело двигалось медленно, грациозно, словно водоросль на дне океана.