Оказавшись на следующем уровне, он осторожно высунулся из шахты. Это был заброшенный складской этаж, лабиринт из гниющих ящиков и станков, похожих на скелеты доисторических чудовищ, покрытых саваном из пыли. В дальнем конце тускло освещённого коридора мужчина снова увидел их: две фигуры в плащах несли девушек в одно из помещений. У входа, как изваяние, застыл третий — часовой в такой же безликой маске. Дмитрий медленно вылез из шахты, растворяясь в спасительной тени. Слева от него, занимая почти всю стену, зияло то самое огромное круглое окно, похожее на мёртвый глаз циклопа. Сквозь его разбитые, покрытые грязью стёкла пробивался далёкий свет фонарей, рисуя на полу призрачную, искажённую паутину. Он был в клетке из теней и света. Между врагом впереди и пропастью позади.
Прижавшись к тени гигантского, застывшего станка, он стал невидимым наблюдателем, чьи чувства жадно впитывали каждый шорох, каждый отблеск света. Впереди, в тусклом сиянии одинокой лампы, маячил его путь — длинный коридор, перекрытый одинокой фигурой часового. Тот стоял у двери, как изваяние, его безликая белая маска холодно блестела. Атаковать в лоб — значит поднять тревогу, провалить всё ещё до начала. Был нужен иной путь. Путь, который не виден человеческому глазу. Взгляд его метнулся вверх, к готическому, хаотичному сплетению балок и ферм, терявшихся в непроглядном мраке под самой крышей. Там, вверху, и было его царство.
Он не отступил в тень — он стал ею. Кончики его пальцев на мгновение удлинились, превратившись в чёрные, хитиновые когти. Беззвучно вонзив их в ржавую поверхность вертикальной опоры, он начал своё восхождение. Это было не движение человека, а скольжение огромного, тёмного насекомого, чьё тело было прижато к металлу, а каждый мускул работал в идеальной, безмолвной гармонии. Оказавшись наверху, во тьме, он, цепляясь за холодные, покрытые вековой пылью балки, начал свой путь над головой врага.
Где-то далеко внизу, как биение сердца умирающего гиганта, всё ещё глухо стучала музыка. Он двигался над пустыми, похожими на рёбра скелетов стеллажами, когда под его ногой старая, проржавевшая балка издала протяжный, жалобный скрип. Звук, оглушительный в этой почти полной тишине, разорвал воздух, как крик. Дмитрий замер, превратившись в изваяние из плоти и тени. Но внизу, у двери, часовой не шелохнулся. Он даже не повернул головы. И это было неправильно. Ледяное предчувствие скользнуло по спине Дмитрия. Либо у охранника были железные нервы... либо он не был человеком.
Скривившись от дурного предчувствия, он продолжил свой путь сквозь тьму. Теперь он двигался ещё медленнее, ещё осторожнее, превратившись в беззвучного духа, скользящего по рёбрам этого стального скелета. Обогнув часового по широкой дуге, он завис прямо над ним, как паук над застывшей в паутине мухой. Настало время действовать.
Его движения были медленными, почти ритуальными. Одним плавным, отточённым жестом из кобуры появился пистолет. Другая рука, сжимая тяжёлый, матово-чёрный глушитель, начала беззвучно накручивать его на ствол. Это было священнодействие палача, готовящего свой инструмент. Затем, зацепившись одной рукой за балку, мужчина начал своё нисхождение. Не спуск — а стекание вниз, подобно капле тёмной смолы. Повиснув за спиной у своей цели, он опустился на пол без единого звука, как падающий пепел.
До врага оставался метр. Часовой по-прежнему не двигался. Подняв пистолет и ощущая его холодную, успокаивающую тяжесть, Дмитрий навёл ствол на точку, где под капюшоном должен был находиться затылок. И нажал на курок.
Раздался не выстрел. А сухой, почти беззвучный щелчок, похожий на хруст сломанной ветки в мёртвом лесу.
Фигура в плаще дёрнулась и рухнула на бетон, тяжело и безвольно, как мешок с песком. Оставив неподвижное тело позади, Дмитрий скользнул взглядом по сторонам и медленно подошёл к двери. Прислушался. Из-за металла доносилась лишь гробовая тишина. Взявшись за холодную ручку, он не спеша приоткрыл створку, заглядывая в открывшуюся бездну.
За порогом простирался длинный, тускло освещённый коридор — кладбище забытых вещей. Ржавые стеллажи уходили ввысь, теряясь в полумраке под потолком. Мужчина шагнул внутрь, и его шаги беззвучно утонули в слое вековой, серой пыли. Воздух здесь был спёртым, густым; он пах гниющим деревом и чем-то ещё... сладковатым, почти приторным. Запахом старого воска. Полки были забиты не товарами, а воспоминаниями: плюшевые медведи с вырванными пуговицами глаз, фарфоровые куклы в истлевших кружевах, деревянные солдатики, застывшие в вечном марше. Все они были укрыты толстым саваном пыли, словно маленькие, забальзамированные трупы, ожидающие своего часа в этом склепе.