Он двинулся вперёд, разрезая тишину стволом пистолета. Его шаги были мягкими, как у кота, ступающего по опавшей листве. Но с каждым метром воздух становился всё тяжелее, гуще, словно сама тьма в коридоре сгущалась, наблюдая за ним.
Он проходил мимо стеллажей, мимо бесконечных рядов пыльных, забытых богами игрушек. Мужчина старался не смотреть на них, фокусируясь на цели, но затылком, кожей, звериным чутьём ощущал на себе тяжесть сотен взглядов. Стеклянные, нарисованные, пуговичные глаза — все они, казалось, оживали в полумраке, сверля его спину ледяной ненавистью.
Он прошёл мимо очередной полки. И едва его тень скользнула дальше, за его спиной раздался звук. Тихий, едва слышный скрип. Словно старый фарфор тёрся о дерево.
Одна из кукол, сидевшая спиной к проходу — маленькая балерина в истлевшей пачке, — дёрнулась. Её голова, увенчанная пыльными локонами, начала медленно, рывками поворачиваться. Скрип. Пауза. Скрип. Её мёртвые, блестящие глаза нашли удаляющуюся фигуру.
Затем последовало движение на другой полке. Плюшевый медведь с оторванным ухом склонил голову набок. Деревянный солдатик беззвучно развернул корпус.
Весь коридор ожил.
Десятки, сотни маленьких голов поворачивались ему вслед. Безмолвная, пыльная армия, провожающая чужака своим коллективным, мёртвым взором.
И в этот самый момент, когда ужас невидимых взглядов достиг пика, тишину разорвал другой звук.
Позади, там, где он оставил неподвижное тело охранника, раздался хруст. Сухой, ломкий, отвратительный. Словно кто-то наступил на охапку сухих веток. Или сломал позвоночник.
Дмитрий замер. Медленно, очень медленно он начал оборачиваться, и дуло его пистолета описывало дугу, следуя за его взглядом.
То, что лежало на полу, больше не было трупом. Чёрная груда ткани зашевелилась. Из-под плаща донёсся влажный, чавкающий звук, будто рвались связки и перемалывались хрящи. Фигура начала подниматься. Не плавно, как человек, а рывками, дёрганно, противоестественно. Сначала плечи, вывернутые под невозможным углом. Затем — торс, который выпрямился с деревянным стуком. Голова в капюшоне безвольно болталась из стороны в сторону, пока не замерла, уставившись прямо на него своей безликой, пустой маской.
А в это же время глубоко в недрах фабрики, в огромном, гулком зале, другая жизнь медленно, мучительно возвращалась в реальность.
Сознание всплывало не сразу, а неохотно, как утопленник из тёмных, вязких глубин. Первым вернулся холод. Пробирающий до костей холод бетонного пола, который девушка чувствовала сквозь тонкую ткань джинсов. Затем нахлынули запахи — едкий, чадящий смрад воска от десятков свечей и тот самый, сладковатый, приторный аромат, от которого её до сих пор мутило.
С трудом разлепив веки, она увидела мир как размытое, смазанное пятно света и тени. Перед глазами плясали лишь колеблющиеся язычки пламени, отражаясь в её затуманенном взоре. Звуки тоже возвращались неохотно — глухой, монотонный гул, похожий то ли на песнопение, то ли на шёпот мертвецов. Девушка встряхнула головой, отчаянно пытаясь прогнать сладкий, липкий туман из мыслей.
И в этот момент над ней нависла тень.
Огромная, бесформенная, она поглотила собой свет свечей. Чьи-то грубые руки рванули её волосы в сторону, обнажая шею. Энид попыталась дёрнуться, но тело, налитое свинцовой тяжестью, отказалось повиноваться. Тень опустилась ниже, и на мгновение, в тусклом отблеске, проступило то, что было её лицом. Маска. Из голого, отполированного человеческого черепа. Пустые глазницы, казалось, заглядывали прямо в душу, выпивая из неё остатки надежды.
Холодный металл коснулся кожи. Раздался тихий, сухой щелчок, и стальная петля с неумолимой окончательностью сомкнулась на её шее.
Ошейник не был тугим, но он был тяжёлым. Невероятно тяжёлым, словно на неё надели не просто обруч из стали, а всю тяжесть этого проклятого места, всю его безысходность. И в тот же миг, когда замок щёлкнул, она почувствовала это — тонкую, ледяную иглу, вонзившуюся прямо в сознание. Нечто чужое, холодное и древнее начало прощупывать её изнутри, оценивать, измерять. Паника ледяной волной ударила в сердце, окончательно вымывая дурман и оставляя лишь чистый, кристальный ужас.
Окончательно сбросив оцепенение, она резко вскинула голову, и её взгляд заметался по полумраку зала. Колени упирались в холодный бетон, а вокруг, очерчивая границы её темницы, змеилась белая линия ритуальной печати, начертанная рукой безумца. Вдоль этой линии, словно маленькие стражи, мерцали десятки чёрных свечей, их пляшущее пламя отбрасывало на стены дрожащие, искажённые тени. Рядом, в таком же ошейнике, безвольно поникла всё ещё не пришедшая в себя Клара. Впереди, в море воска и огня, возвышался алтарь — грубая конструкция из тёмного дерева, увенчанная вырезанным солнцем, чьи лучи, казалось, истекали кровью в тусклом свете. А перед ним, спиной к жертвам, застыла мрачная фигура в тёмном плаще и маске черепа. По обе стороны от него, словно безмолвные статуи, стояли культисты в белых масках. Девушка дёрнулась, пытаясь встать, но цепь, прикованная к ошейнику и к полу, натянулась с глухим звоном, безжалостно возвращая её на место. Она была в ловушке.