Паника, холодная и острая, как осколок стекла, пронзила её насквозь. Стиснув зубы, Энид попыталась призвать свою волчью суть. Под кожей напряглись мускулы, кончики пальцев начало покалывать — когти готовы были вырваться наружу.
Но в тот же миг ошейник вспыхнул изнутри синим, неземным огнём. Разряд тока, яростный и безжалостный, прошил тело насквозь. Мышцы свело судорогой, мир в глазах потемнел, и с коротким, задушенным криком она рухнула на пол, содрогаясь в конвульсиях.
Из-под маски черепа донёсся тихий, сухой, почти безэмоциональный смех, похожий на шелест сухих листьев.
— Не пытайся, маленькая волчица. Эта клетка была сделана не для твоего вида, но она достаточно крепка.
Энид, тяжело дыша, поднялась на колени. Слёзы бессильной ярости жгли ей глаза. Она с силой толкнула плечом Клару, пытаясь вырвать ту из наркотического сна.
— Клара! Клара, очнись!
Горгона застонала, её веки затрепетали. Она медленно, с усилием подняла голову, пытаясь сфокусировать мутный взгляд. Когда реальность наконец пробилась сквозь пелену дурмана — свечи, маски, ошейник, — её глаза расширились от первобытного ужаса. Она попыталась вскрикнуть, но из её пересохшего горла вырвался лишь сдавленный, жалобный хрип. Она вжалась в пол, дрожа всем телом, как загнанный зверь, осознавший, что ловушка захлопнулась.
В этот момент один из культистов в безликой маске подошёл к алтарю и, взяв с него что-то, почтительно протянул своему господину. Это был нож. Длинный, ритуальный, выточенный из цельного куска чёрного, как сама ночь, обсидиана. Его лезвие, казалось, втягивало в себя тусклый свет свечей, обещая лишь тьму.
Человек в маске черепа, жрец этого безмолвного кошмара, медленно, с благоговением принял дар. Его пальцы в чёрной перчатке сомкнулись на рукояти из кости. Он поднял нож над головой, и обсидиан, казалось, выпил последние крупицы света в зале.
— Во имя Безмолвного Рассвета! — его голос, усиленный акустикой зала, загремел, подобно погребальному колоколу, от которого дрогнули сами стены. — Мы приносим эту жертву, дабы скверна покинула наш мир! Пусть ваша сила станет пищей для Девы Скорби, и пусть её слёзы смоют грехи этого города!
Слова падали в тишину, как камни в стоячую воду. Девушки в ужасе озирались, чувствуя, как сама атмосфера сгущается вокруг них, превращаясь в удушливый саван. Энид в отчаянии дёрнула цепь, но та ответила лишь глухим, насмешливым звоном. Безысходность стала осязаемой, она вползала в лёгкие вместе с дымом свечей.
И тут Клара, прижавшись к плечу Энид, зашептала — быстро, лихорадочно, срываясь на хрип:
— Энид... шапку! Сорви с меня шапку! Быстрее! Я обращу их в камень! Я сожгу их!
Надежда. Безумная, отчаянная, невозможная. Она вспыхнула в сердце Энид, как искра в сухой траве. Она не думала. Она действовала. Руки были скованы, но у неё оставались зубы. Она резко наклонилась и вцепилась в край синей тканевой шапки-бини, плотно облегавшей голову Клары. Один рывок, в который она вложила весь свой страх и всю свою ярость.
Шапка слетела. И Клара, хищно оскалив зубы, вскинула голову, словно мифическая Горгона, восставшая из пепла. Её волосы ожили. Клубок зелёных змей, освобождённый из плена, взвился в воздух с яростным шипением. Их крошечные раздвоенные язычки метались, пробуя воздух на вкус, а глаза самой Горгоны вспыхнули потусторонним, изумрудным огнём, обещавшим смерть всему живому. Она сфокусировала свой смертоносный взор на ближайшем враге, готовясь нанести удар...
И в этот момент время остановилось, расколотое молниеносным движением жреца. Это не было ударом — это была совершенная, смертоносная дуга, прочерченная обсидиановым лезвием в воздухе, которая разделила мир на «до» и «после».
Голова Клары дёрнулась, словно от невидимой пощёчины. Яростное шипение змей оборвалось на полуноте, сменившись тихим, влажным свистом. Изумрудное свечение в глазах погасло, уступив место бесконечному, детскому удивлению. Она медленно, очень медленно повернула голову к Энид, её губы шевельнулись, пытаясь сформировать слово. Но вместо слов из её рта вырвался лишь пузырь кровавой пены.