Но его там уже не было. Он стал тенью, текучей и неуловимой, проскользнув сквозь удар, как дым сквозь пальцы. Холодное дыхание стали обожгло скулу. В тот же миг его рука выстрелила вперёд, быстрая, как бросок кобры. Пальцы стальными тисками сомкнулись на запястье врага. Резкий рывок, сопровождаемый влажным, тошнотворным хрустом ломаемого сустава, лишил нападавшего равновесия. Используя инерцию врага, мужчина развернулся в смертельном пируэте. Шея культиста с глухим стуком встретилась с его плечом. Раздался сухой, костяной щелчок, похожий на выстрел в тишине, и тело в его руках мгновенно обмякло, став мешком с костями.
Отшвырнув обмякшее тело, он тут же оттолкнулся от пола свободной рукой. Мир перевернулся, смазавшись в пятна света и тьмы. Вращаясь в воздухе, Дмитрий превратил собственное тело в живой таран. Его тяжёлые ботинки врезались в грудь второго противника, сминая рёбра и вышибая из лёгких воздух.
Культиста швырнуло назад, но уйти ему было не суждено. Ещё в полёте, повинуясь инстинкту хищника, Дмитрий изловчился и, словно капкан, сомкнул пальцы на лодыжке отлетающего врага. Резкий рывок на себя — и инерция превратилась в смертельную ловушку.
Он ожидал сопротивления костей и плоти. Но вместо этого раздался сухой, трескучий звук разрываемой ткани и ломающегося дерева. Тело врага отлетело в стену, а Дмитрий, потеряв равновесие, приземлился на одно колено. В его руке, сжимаясь в бесполезный кулак, осталась оторванная нога, из рваного края которой торчали не вены и мышцы, а грубые нити, шарниры и пучки соломы.
Он замер, глядя на оторванную конечность, и холодное осознание невозможности происходящего сковало его разум. Но времени на сомнения не было. Из проломленной двери, подобно разъярённому быку, вырвалась третья фигура — тот самый охранник, которого Дмитрий считал мертвецом. Теперь это существо двигалось не как человек, а как механизм, пущенный вразнос. Прижимаясь к полу, оно в один прыжок сократило дистанцию и обрушило на него град ударов такой силы, что кости предплечий Дмитрия, выставленные в блоке, затрещали, грозя превратиться в крошево.
Дмитрий отступал, чувствуя, как каждый удар сотрясает всё его тело. Он ждал единственного мгновения, единственной бреши в этой стене ярости. И когда враг открылся, он, извернувшись с гибкостью змеи, нанёс резкий, дробящий удар ногой в коленную чашечку противника.
Раздался сухой, тошнотворный треск ломающегося сустава, но вместо крика боли из-под маски вырвался лишь скрежещущий стон. Охранник рухнул на одно колено, но всё ещё пытался атаковать. Не давая ему опомниться, Дмитрий, всё ещё сжимая в руке оторванную ногу манекена, использовал её как оружие. Первый удар обрушился на голову врага с глухим, деревянным стуком. Второй расколол белую маску надвое. Третий, в который он вложил всю свою ярость и отчаяние, отбросил изувеченное тело прочь, впечатав его в стену, где оно и замерло грудой изломанных тряпок.
Тяжело дыша, Хромов опёрся руками о колени. Грудь жгло огнём. Он посмотрел на изувеченное тело у стены, из которого торчали деревянные обломки.
— Ещё одна кукла... — прохрипел он, и в его голосе звучала не столько ярость, сколько холодное, брезгливое отвращение. — Весь этот чёртов цирк... одни куклы.
Пальцы разжались, и оторванная конечность с глухим стуком упала на пол. Мужчина вытер ладонь о штаны, словно пытаясь стереть с себя саму суть этого места — пыль, старое дерево и ложь.
Пламя, рождённое от опрокинутых свечей, уже начало свою жатву. Оно с весёлым, хищным треском пожирало дерево алтаря, и едкий дым, поднимаясь к потолку, окутывал зал серым, удушливым саваном. Дмитрий стоял посреди этого разгорающегося ада, окружённый сломанными игрушками.
— Вокруг одни грёбаные марионетки, — прохрипел он, сплёвывая кровь на пол. — Хватит прятаться. Выходи, Кукловод.
— Кукловод всегда там, где обрываются нити.
Этот голос прозвучал не громко, но он прорезал треск огня, как ледяной клинок. Он донёсся из пролома в стене, из самой гущи тьмы, и от его безжизненного, шелестящего тембра у Дмитрия по спине пробежал мороз.
Он медленно обернулся.
Из рваной раны в стене показалась рука, облачённая в чёрную перчатку. Она властно легла на обломок гипсокартона. Затем другая. И вслед за ними, из мрака, выплыла высокая фигура. Это был не просто ещё один враг. Он не был куклой. Он был архитектором этого кошмара. Его лицо скрывала маска из голого, отполированного человеческого черепа, и в её пустых глазницах, в которых отражались танцующие языки пламени, казалось, клубилась сама ночь.