Монстр удивлённо охнул. Его глаза расширились. А затем его голова просто... взорвалась. Разлетелась на тысячи кровавых, чёрных ошмётков, которые осыпали Дмитрия, снег, всё вокруг.
Обезглавленное тело твари ещё мгновение стояло, а затем рухнуло, обдав его волной вони. Существо с последним, предсмертным хрипом, исходящим уже из разорванной шеи, замерло.
На перевал обрушилась зловещая, почти оглушающая тишина.
Дмитрий лежал в снегу, под тяжестью обезглавленных останков монстра; его собственное тело было лишь кровавой картой боли, испещрённой рваными ранами. Он победил. Миссия была выполнена. Но когда он, медленно приподнявшись, устремил свой взгляд туда, где в десяти метрах на кровавом снегу синел осколок летнего неба — тело Анет, — это знание обратилось в пепел.
«Победа...» — прошептала мысль в его угасающем сознании, и в ней было больше яда, чем в слюне твари. — «Какая... бессмысленная... победа...»
Он отчётливо, с холодной, хирургической ясностью, осознавал, что проиграл. Проиграл самое главное. Его привязанность — эта предательская, тёплая игла в его сердце — заставила его допустить тактическую ошибку. Она заставила его отправить её в обход, вместо того чтобы держать рядом. И эта ошибка привела её к смерти.
Силы покидали его. Мир начал темнеть. Он чувствовал ледяное прикосновение смерти, ползущее по его венам. Он закрыл глаза, готовый принять пустоту.
...Но пустота не пришла.
Вместо неё пришло оно. Эхо.
Это не было похоже на его обычные, рваные видения. На этот раз всё было иначе. Его «Хронос-метка», напитавшись агонией его поражения и близостью смерти, сработала неправильно. Она не отбросила его назад — она пробила тонкую завесу времени и показала ему то, что будет.
Мир взорвался калейдоскопом образов, обрушившихся на его истерзанное сознание.
Ночной лес, но не этот, не древний, готический лес Карпат с его чёрными елями и корявыми буками. Это был другой лес: более молодой, более дикий. Вместо елей — исполинские секвойи, чьи вершины терялись во тьме, точно колонны, подпирающие небосвод. Воздух был другим — пахло не хвоей и холодом, а влажной прелью, дубовым мхом и чем-то сладковатым, тревожным.
Две девушки. Одна — как вспышка цвета, радуга во тьме, её лицо искажено ужасом. Другая — монохромная, в чёрно-белом, её глаза — два тёмных колодца, в которых отражается холодная ярость.
Древние пещеры. Запах сырой земли и страха. Кровь на камнях. Крик. Его собственный, но чужой, звериный.
Старинная академия. Витражное окно в виде паутины. И снова они, эти две девушки. Одна плачет. Другая смотрит на него с ледяным презрением.
Видения проносились, опаляя, оставляя рубцы на его душе. Та информация являлась не просто сведениями — скорее проекцией личного фиаско, вечного, непреложного проклятия. Опять возникнет привязанность. Вновь последует отчаянная попытка защитить. И снова — неизбежное поражение. Дмитрий различал не только угрозу для них; мужчина видел, как собственное присутствие, сами чувства, станут катализатором грядущей трагедии.
Когда он открыл глаза, физическая боль отступила, став лишь тусклым фоном для новой, невыносимой агонии знания. Он знал, что должен был умереть здесь, на этом проклятом перевале, чтобы разорвать порочный цикл, но не мог. Эхо уже прозвучало. Новая партия была начата, и он оказался её главной, обречённой фигурой.
С усилием, которое, казалось, стоило ему всего, что ещё оставалось живым, он заставил своё израненное тело подчиниться. Сначала на колени, потом, шатаясь, на ноги. Его взгляд скользнул по огромному, замерзающему телу Ворколака, а затем нашёл её. Анет.
Он подошёл к ней медленно, двигаясь, как старик, проживший тысячу лет. Опустившись на колени, он совершил последнее движение, полное бесконечной, почти ритуальной нежности. Его руки аккуратно, будто она была сделана из хрупкого льда, скользнули под её тело, и он поднял её. Она почти ничего не весила — лишь лёгкая, холодная оболочка того, кем она была.
Он выпрямился, держа её на руках, и её голова безвольно откинулась назад; светлые волосы, похожие на остывшие нити лунного света, коснулись его груди. На одно бесконечное мгновение он замер — одинокая, скорбная фигура под чёрным, как саван, небом, в самом сердце воющей вьюги. Два силуэта на фоне вечности: один умирающий, другой мёртвый.