А затем он сделал первый шаг.
Ноги сами несли его прочь с этого проклятого перевала, унося её с собой из царства смерти. Он шёл сквозь плотную стену снега, сквозь погребальный плач ветра, под тусклым, холодным светом луны, что наконец-то пробилась сквозь рваные тучи, точно единственный глаз безразличного божества. Он не знал, куда идёт; он знал только, куда должен прийти. Он просто нёс свою вину, своё поражение, свою единственную, остывающую привязанность и новое, страшное знание, которое было тяжелее их обоих.
С каждым шагом он уносил её всё дальше прочь из этого проклятого места, оставляя за спиной лишь труп монстра и кровавые следы на снегу, которые вьюга тут же заметала, стирая из летописи мира, будто их здесь никогда и не было.
Его путь лежал прочь от прошлого.
Прямо в сердце нового кошмара.
В Джерико.
ГЛАВА 1. ПРИБЫТИЕ В СУМЕРКИ.
ГЛАВА ПЕРВАЯ.
ПРИБЫТИЕ В СУМЕРКИ.
Ветер, пахнущий сырой землёй и гниющей листвой, пронёсся по верхушкам деревьев, заставив их зашелестеть, словно тысячи голосов зашептались в сумерках. Он сорвал с клёна одинокий, багряный лист и бросил его на потрескавшийся асфальт старого вермонтского шоссе. Лист закружился в пыли и лёг плашмя. Из-под него, неуклюже перебирая лапками, выполз крупный жук-олень; его хитиновый панцирь тускло блестел в умирающем свете. Он двинулся через дорогу, ведомый лишь ему понятной целью.
Из-за поворота, разрезая тишину монотонным гулом, вынырнул старый, неприметный «Форд». Его шины с шуршанием пронеслись в сантиметре от жука. Насекомое инстинктивно сжалось, поджав лапки и превратившись в чёрный, неподвижный камень. Машина проехала, не заметив его, и жук, расправив усики, издал тонкий, сердитый писк ей вслед.
Чёрный «Форд», лишённый блеска и всяких опознавательных знаков, двигался сквозь каменные челюсти гор, как кровяной сгусток по склеротичной вене. Закат был не красивым зрелищем, а кровавым рубцом на горизонте, что окрашивал низкие, тяжёлые облака в багровые, болезненные тона. Свет умирающего дня был слаб и анемичен; он не дарил тепла, лишь подчёркивал промозглую сырость грядущей ночи. Лес по обе стороны шоссе являлся не просто скоплением деревьев — это была чёрная, колючая щетина на шкуре земли, стена из теней и переплетённых, костлявых ветвей, которая, казалось, смыкалась за машиной, отрезая путь назад, пожирая дорогу.
За рулём сидел человек, чьё лицо, отражаясь в пыльном лобовом стекле, казалось высеченным из того же гранита, что и древние надгробия. Радио молчало — чёрный, мёртвый прямоугольник в приборной панели, поглощавший свет. Тишина в салоне была почти осязаемой, густой и тяжёлой, и лишь утробный гул двигателя да жалобный скрип старой подвески на выбоинах нарушали её погребальный покой. Каждый толчок отзывался стоном мучимого зверя, запертого в железной клетке автомобиля — или в темнице из плоти и костей, сидевшей за рулём.
Его взгляд не блуждал по пейзажам. Он сканировал.
Обочины, заросшие бурьяном, чьи сухие, цепкие стебли царапали асфальт, точно пальцы мертвеца, пытающегося выбраться из-под земли.
Просеки, уходящие в непроглядную тьму леса, — чёрные, беззубые рты, ведущие в голодную, безмолвную пасть чащи.
Каждый съезд, обещавший лишь забвение под сенью вековых деревьев.
Это была не поездка. Это была инфильтрация во враждебную, чужую территорию, которая, казалось, сама дышала и наблюдала.
Дмитрий чувствовал, как горы смотрят на него. Не просто возвышаются, а именно смотрят — древние, спящие титаны, чьи каменные лица были скрыты под масками лесов. Каждый поворот дороги открывал новый вид на их изрезанные морщинами склоны, на их вершины, пронзающие низкие, тяжёлые облака. Он ехал вглубь этого лабиринта из камня и тьмы, и воздух становился плотнее, холоднее, наполняясь почти осязаемым предчувствием.
Лёгкое движение пальца по истёртой кнопке на двери — и старое боковое стекло, издав протестующий, неохотный скрип, опустилось на несколько сантиметров, впуская в салон сумеречную прохладу. Ворвался ветер, принеся с собой целый хор запахов: аромат сырой, жирной земли, которая никогда не видела солнца; сладковатый, тошнотворный дух распада от прелых, гниющих листьев; и что-то ещё. Нечто едва уловимое, тревожное, от чего волоски на затылке вставали дыбом. Запах застоявшейся воды, озона, как после далёкой грозы, и почти неуловимая нотка... страха. Это был запах старой, пролитой крови, впитавшейся в саму землю.