Это был запах Джерико.
Дмитрий узнал его. Он уже чувствовал этот запах в своих снах. И от одной этой мысли по его спине пробежал холод, не имевший ничего общего с вечерней прохладой. Одним движением пальца он заставил стекло бесшумно поползти вверх, возводя барьер между собой и внешним миром. Но было поздно. Запах уже проник внутрь. Он был повсюду.
«Форд» вынырнул из лесной тени, и первые огни Джерико ударили по глазам. Они не манили уютом; они мерцали тускло, как глаза больного животного, забившегося в свою нору. Дорожный знак, изрешечённый дробью и покрытый ржавчиной, провозглашал: «Добро пожаловать в Джерико. Основан в 1625 году».
«И с тех пор, кажется, не сильно изменился», — пронеслась в голове Дмитрия горькая мысль.
Он въехал в город, и его первое впечатление было похоже на привкус ржавчины во рту. Выцветшие вывески, чьи неоновые вены давно перегорели. Кривые, вросшие в землю силуэты домов с тёмными, слепыми окнами, которые, казалось, наблюдали за ним. Он проехал мимо кофейни «Везервейн» — единственного островка света и тепла в этих сумерках; внутри, за стеклом, двигались размытые фигуры, но их смех не доносился наружу.
Впереди, на центральной площади, возвышалось нечто уродливое: обугленный, почерневший остов того, что когда-то было статуей. Джозеф Крэкстоун. Огонь пожрал патину, оставив после себя лишь чёрную, покрытую сажей бронзу. Его суровое, аскетичное лицо судьи теперь было искажено тёмными потёками, словно он плакал слезами из смолы. Его руки, по-прежнему сжимавшие навершие длинного посоха, оплавились, и теперь казалось, будто он в отчаянии вцепился в свой символ власти, не желая его отпускать даже после смерти.
Дмитрий слегка притормозил; его взгляд профессионала мгновенно оценил картину.
«Поджог. Профессиональный. С использованием ускорителя горения. Это не просто вандализм. Это — послание».
Он ещё не знал всей истории, но видел почерк. Почерк войны, тихой и незаметной для обывателей.
Рядом со сгоревшей статуей он заметил их — мужчин и женщин в строгой, старомодной одежде пилигримов. Они раздавали прохожим листовки, их лица были полны постного, фанатичного энтузиазма. Один из них попытался сунуть листовку в приоткрытое окно его машины, но, встретившись с холодным, мёртвым взглядом Дмитрия, отшатнулся.
Поиски отеля Дмитрий решил отложить. Проехав дальше, к закусочной с мигающей вывеской «Закусочная Пилигрима», он оставил машину на почти пустой парковке. Лобовое стекло тут же скрыл солнцезащитный экран, пряча от посторонних глаз аскетичный салон автомобиля. Выйдя наружу, мужчина ощутил, как холодный воздух ударил в лицо. Он потянулся, разминая затёкшие от долгой дороги мышцы. Движения его были плавными, неспешными — отточенная хореография обычного туриста, но под этой маской скрывалась пружина, готовая в любой момент разжаться.
Погружаясь в сгущающиеся сумерки, он двинулся по главной улице. Это была не прогулка, а медленный, методичный проход по вражеской территории. Его взгляд скользил по витринам, но это был не взгляд покупателя. Это было сканирование: расположение старых, покрытых паутиной камер видеонаблюдения; пути отхода через тёмные, заваленные мусорными баками аллеи; лица редких прохожих, которые казались слишком напряжёнными, слишком испуганными.
Его прогулка, лишённая цели для постороннего наблюдателя, замедлилась у витрины антикварного магазина. Выцветшая, написанная готическим шрифтом вывеска гласила: «Барахло Урии». Дмитрий позволил себе кривую усмешку.
«Честно, по крайней мере».
Он остановился, изображая праздное любопытство. Витрина была унылым натюрмортом из забытых жизней: пыльное чучело совы со стеклянными, выцветшими глазами, в которых застыло вечное удивление; набор почерневших от времени серебряных ложек; пожелтевшая фотография викторианской семьи, где никто не улыбался. Его взгляд зацепился за знакомый предмет — музыкальную шкатулку с потрескавшейся эмалью и фигуркой хрупкой балерины. Он видел похожую в отчётах о старых, нераскрытых делах в этом регионе. Резьба по дереву, стиль... это была работа мастера, одержимого деталями.