Костанианцы любили скульптуру, архитектуру и все, что с этим связано. Лен перечитал труды Эрика и его предшественников, все склонялись к одному – костанианцы это искусство. Переселенцы долгое время пытались возвести на Юноне свой привычный мир, но она нещадно разрушала все. Ее гнев утих лишь со временем, и тогда потомки первых жителей осмелились снова возводить мосты, хорошие дома и площади. Но все современное сильно отличалось от того, что осталось лишь на записях и в дневниках.
В музее мало было только упоминаний о музыке, Черная Скала нещадно изымала все, что могло хранить хоть малейшую единицу информации. Из всех реликвий, найденных или купленных у населения, разрешалось оставлять только те, что не представляли технической ценности. С этим было строго, до того момента как Дом не переманил к себе тайно двух «черных» работников.
На полках лежало множество камней и металлических украшений с гравировкой. Большинство были найдены в фундаменте старых домов, на развалинах моста и на скальных берегах. Лен тащил сюда, по его мнению, особенно красивые, и никогда не брал памятных камней. Его бросало в дрожь, когда он мысленно пытался перенестись на несколько сотен лет назад и представить, что чувствовал человек, вырезавший на камне имя близкого. Боль потери объединяла всех жителей Юноны сквозь года. Традиция ставить камни умершим была отсылкой к тяжелой жизни первых поселенцев, испытавших на себе все ужасы существования на новой планете.
Среди всех камней Лен выделял один особенный. Он был размером чуть меньше головы и весьма увесистым. На его шероховатой серо-зеленой поверхности была выцарапана фраза на исходном языке «хочу домой». Еще в первые годы своего пребывания здесь Лен как-то приходил к нему несколько дней подряд. Он клал этот камень себе на колени и с обратной стороны старательно, как это возможно делал его предыдущий хозяин, прорезал скребком то ли ответ, то ли дополнение «я тоже». Все дни, потраченные на это, Лен пытался понять, что в действительности было ему домом – дом его родителей или стены Холодного. Он вспоминал, что так и не увидел камень, который поставили в память об Амнире. По прошествии двенадцати лет ему все еще было интересно, сколько рук приложились к нему и оставили свои следы. И до сих пор было больно оттого, что сам он этого камня не коснется.
Лен воспользовался личным кодом, который доверил ему Эрик, и двери открылись, обходя процедуру запроса разрешения. В помещении замерцал цвет и задрожали стеллажи. Он даже не обратил бы внимания на начавшееся землетрясение, которые были обыкновением на островах, но одна из стеклянных статуэток в виде цветка так сильно билась о грань своей коробки, что казалось, вот-вот треснет.
За стеллажом мелькнула тень, будто кто-то только что стоял там и сделал шаг за угол. Лен настороженно приподнялся и, забыв про статуэтку, направился следом за своим видением. Толчки усилились, с потолка посыпалась пыль. Из воздушной шахты, словно приближаясь, раскатывалось грохотание. Женский силуэт обошел еще два стеллажа и остановился у стены. Лен отчетливо видел все предметы вокруг, но не мог разглядеть лица напротив. Оно словно менялось из одного в другое с быстротой ритма, в котором дрожали предметы вокруг. Как будто кто-то нервно перелистывал портреты знакомых ему мужчин и женщин, и с каждым новым лицом силуэт приобретал новые очертания, изменял рост и комплекцию.
Он почувствовал резкую тошноту и помутнение в глазах. С воздушной шахты хлынул мутный поток и водопадом обрушился вниз. Холодная вода быстро залила пол и волнами поползла на стены. Тряска не утихала, наоборот, с новой силой цеплялась ко всему, что плохо закреплено и сильнее расшатывала из стороны в сторону. На полках отчаянно гремели закрепленные кубы с экспонатами. Из коридора после пятилетнего перерыва доносился сигнал тревоги, панель электронного замка на выходе погасла.