— Если это Миколюкас, он тоже мог узнать Юрате, — забеспокоился Гончаров.
— К себе в медпункт перенесем. Есть у нас комната с решетками в стиле ампир.
— Как же те двое — толстяк с парнем? Уплывут, неровен час.
За этих двух Середин не беспокоился, им на хвост еще с утра сели. Пощурился на Гончарова, не сдержав улыбки, ответил ушорканной в своем кругу забавкой:
— У нас оперов не хватает, а тут готовый груши околачивает. Поторопись, пожалуйста…
* * *Дверь была заперта. От бега по крутой лестнице Гончаров запыхался. Передохнул, постучал тихонько. На вопрос Машеньки ответил:
— Я это, Маша, Гончаров.
— Ой, Владимир Петрович!
Проворачиваясь, скрежетнул ключ в скважине, дверь распахнулась.
— Что закрылись?
— Страшно.
— Кого бояться, глупенькие. Где Юрате?
— В комнате. Кричит и кричит. Что кричит — не пойму. Сумку собрала, потом опять упала без памяти. Какие бандиты ее напугали?
Юрате лежала лицом в подушку, билась в истерике. Гончаров сразу перешел на литовский язык.
— Юрате, милая, что с тобой? Встань, успокойся…
Владимир Петрович не ждал, что Юрате сразу услышит его и откликнется, протянул руку к судорожно вздрагивающему плечу, но Юрате рывком подтянула ноги и села. Непонятно, узнала Гончарова или приняла за кого другого, лицо некрасиво исказилось. Не владея собой, разбросанно закричала:
— Ненавижу! Всех ненавижу! Все вы, все… Красную Армию ненавижу! Служат… Убийцы служат! Миколюкас… Ненавижу! Не хочу в военкомат, ничего не хочу! Из окна лучше, в петлю…
Судороги сотрясли Юрате, она переломилась лицом в колени, волосы взлетели веером, рассыпались. Гончаров решительно сел рядом, обхватил ее здоровой сильной рукой, заставил выпрямиться.
— Милая, родная, — говорил он тихо и ласково, а рука мощно, до боли в костях сжимала тело Юрате, — успокойся, милая…
Юрате ощутила боль, повернулась к нему. Забинтованной культей Гончаров стал разводить пряди, заглядывая в глаза Юрате.
Обожженные страданием, немигающие, они дрогнули ресницами, увидели отсеченную руку.
— Вла-адас!! — безумно закричала Юрате и припала к его плечу.
Гончаров сидел недвижно, бережно поддерживал отторгнувшуюся от всего Юрате и слушал, как мокнет, пропитывается слезами его гимнастерка.
— Что же это такое, Владас, что? — глухо доносился до него слабый голос Юрате. — Как жить? Надо ли жить?
Гончаров не отвечал, давал возможность выплакаться, облегчить сердце. Машенька завороженно стояла у дверного косяка и ни слова не понимала из разговора на чужом для нее языке.
Потускнение проходило, задубевшее в нервном припадке тело Юрате стало слабеть, реже вздрагивать. Гончаров нежными словами подбирался к сознанию бесконечно дорогого ему человека:
— Успокойся, Юрате, мне больно от твоих слез, успокойся, родная моя, мечта моя… Миколюкас не служит в Красной Армии, он враг, он надел чужую форму… Жить надо, Юрате. Тебя все любят. Посмотри, как страдает Машенька. Я тоже страдаю, потому что люблю тебя, очень люблю. Надо жить, милая. Мы будем жить, еще придет к нам много хорошего…
Когда вошли старший лейтенант Середин с майором Валиевым, Машенька хлопотала у стола, готовила чай. Юрате стояла возле Гончарова, боялась даже на мгновение покинуть его, утерять влитую в нее крохотную живинку Мингалн Валиевич быстро оценил обстановку, тепло подумал о Машеньке: «Какая ты славная, балякач». Обнажая в рыжих крапинах лысину, снял фуражку, бросил ее на подоконник и бодро поддержал бесхитростную затею Машеньки:
— Чай с вареньем? Всем, всем за стол! Командуй, Мария Карповна!
Гончаров не оглянулся на их приход, грустно смотрел на Юрате и говорил проникновенно, обвораживающе:
— Юрате, мы пойдем с тобой в город, сейчас… Пойдем на Замковую гору, взберемся на башню Гедиминаса, ветер родной Литвы осушит твои слезы…
Юрате обратила к нему землистые впалости глаз, в слабой улыбке шевельнулись ее припухлые, утратившие цвет губы:
— Пойдем, Владас, пойдем…
После некоторой паузы, считая все же более знающим не ранбольного старшего лейтенанта Середина, а начхоза Валиева, Машенька спросила его:
— Мингали Валиевич, а что с бандитом? Куда его?
Валиев пожал плечами, а Середин ответил на это с решительной жесткостью:
— Вылечат, а потом — расстреляют. Куда его больше!
Что-то невероятное явилось Машенькиному уму. Ее лицо становилось все бледнее и бледнее, все шире и шире открывались ее налитые теперь ужасом глаза. Тарелка выскользнула из ее ослабевших рук, разлетелась звонкими черепками.