— Молодой человек, вы когда-нибудь пили мидус?
— Если это то, чем торгует пани Меля… — потянул Смыслов плечи к ушам.
— Нет-нет. — прервал его ксендз. — Меланья Верж бицкая торгует плохим самогоном, отравой, а мидус пью даже я без риска для своего слабого сердца Это легкий медовый напиток. Буду признателен, если друзья Владаса… Владимира Петровича… Дом мой возле храма, совсем близко, а мидус — в погребе.
— Он хоть освящен, напиток ваш? — пылая капитулянтской улыбкой, спросил Петр Ануфриевич.
Старик понял Щатенко так, как тому и хотелось быть понятым, ответил в тон ему.
— Разумеется, освящен. Вековыми обычаями моего народа.
Уже не мысля ни о каком диспуте со служителем католической церкви, Щатенко воскликнул.
— О, какое совпадение обычаев литовского и украинского народов!
Смыслов добавил:
— Русского народа — тоже. С благодарностью принимаем ваше приглашение, но… Извините, не соображу, как называть вас. Отче духовный, батюшка или еще как-то из наших уст, согласитесь, несколько несерьезно.
— Имя мое Альгирдас Путинас. Можно — отец Альгирдас или просто — отец Нет-нет, не в смысле духовного сана. Когда слышу обращение ко мне — отец… Это очень приятно греет мое больное и старое сердце.
Помолчав, Смыслов повторил:
— Мы принимаем ваше приглашение, отец, но отложим встречу до другого раза Уходились на трех-то ногах.
— Да-да, — согласился отецАльгирдас, — понимаю, сочувствую. А мидус я вам все же пришлю. С Владимиром Петровичем. Вы пойдете со мной, Владас?
Гончаров согласно кивнул головой, представил своих товарищей:
— Агафон Юрьевич Смыслов (взгляд ксендза следовал за его жестом), Петр Ануфриевич Щатенко.
— Петр Ануфриевич… — повторил священник и, печально глядя в глаза безбожника Щатенко, с горечью продолжил: — Петр… Петрас… У Мариёны сын родился большим и крепким мальчиком. Мы назвали его Петрас, значит — крепкий, каменный… Он вырос крепким, боролся с гитлеровцами, и они убили его. Петрасу было двадцать восемь… Так и не узнал, что я его отец…
Щатенко как-то враз прозрел и с предельной ясностью увидел под сутаной обыкновенное человеческое горе, и от этого захлебнулся к себе таким презрением, что перехватило дыхание и по лицу пошли рдяные пятна Петр Ануфриевич притронулся к плечу священника, сказал до хрипоты севшим голосом:
— Мы навестим вас, отец. Мы еще выпьем с вами мидуса, горилки, чачи, водки… За тезку моего — вашего сына. За всех…
Глава двадцать пятая
Телефонограмма, переданная Олегу Павловичу дежурным врачом, исходила от начальника управления госпиталями генерала Прозорова. Майору медицинской службы Козыреву О. П. предписывалось явиться к нему двадцать пятого сентября в одиннадцать ноль-ноль. Причина не указывалась. Походило, что смерть младшего лейтенанта Курочки возведена кем-то в степень ЧП и надо за это отчитываться. Время похорон Василия Федоровича совпадало с поездкой, и Козырев не мог на них быть.
Выехал вскоре после завтрака: предстоял еще крюк из-за Мингали Валиевича. Понадобился зачем-то и начхоз, только в другом месте — на верхних ступеньках фронтового интендантства.
Случись такое в дни прорыва или наступления, когда людские потери сверх всяких прогнозов и раненые поступают непрерывным потоком, когда санитарное управление фронта заботит лишь общий процент возврата раненых в строй, едва ли кто обратил бы внимание на частный летальный исход, а тут, думал Олег Павлович, — надо же! — нашли время поговорить со строптивым лекарем, не терпится намылить ему шею.
Вздорные мысли суетно лезли в голову, раздражали Олега Павловича. Да нет, не будет ничего этого, успокаивал он себя, скорей, всего, в верха поступила информация, как говорится, несколько искаженной. Не такой уж мшелоголовый этот профессор, не пузырьковые у него, как в сыре, пробоины, а нормальные мозговые извилины, есть путь для течения мысли, разберется.
И снова неприятная думка: загодя настроенный постучать пальцем о край стола, Прозоров может сыскать для этого и другую причину. Допустим, роды врача эвакогоспиталя Галимовой Руфины Хайрулловны… Но уж тут-то уважаемому Семену Аристарховичу благоразумнее помолчать. Трепать имя любимого человека Козырев не позволит и в самой высшей инстанции…
Майора Валиева в состоявшемся телефонном разговоре раздражила, как он выразился, жеребячья терминология — разнуздались. Ишь ты — разнуздались… Только интендантский Олимп, выходит, со вздетыми удилами, всегда в готовности… Валиев, как и Олег Павлович, сидел в машине взъерошенным, с заранее выпущенными колючками.