– «Это моя истинная клятва, которую я хотел произнести, о которой я не скажу, что это неправда, во веки веков…» – прошептал Эхнатон.
– «Да не сотрут ее! Да не смоют ее! Да не исщербят ее! Да не заштукатурят ее! Да не пропадет она», – закончил Тутмес и тут заметил блеснувшие слезы в глазах великого владыки земли египетской.
Он понимал, чем вызвана слабость фараона. Трагический разрыв с Нефертити на двенадцатом году правления, смерть Мекетатон. Клятва рушилась, еще не будучи исщербленной или заштукатуренной.
– Ты спросишь меня, Тутмес, горжусь ли я этой клятвой? – проговорил Эхнатон, взяв себя в руки. – Нет во мне гордости, как нет и стыда. Ты спросишь меня, ради чего я перевернул все устои древних, зачем положил правду на жертвенный алтарь? Да и сам я что такое? Жертва? А мои реформы – блажь? Нет, Тутмес, это судьба моя. Это дело всей моей жизни… – он коснулся пальцами переносицы. – Ступай, Тутмес. Возьми с собой все, что захочешь, я не держу тебя. Ты – свободный человек и волен распоряжаться собой.
Скульптор мгновение помедлил, в последний раз окинув взглядом комнату, будто стараясь получше запомнить здесь все, и, не говоря ни слова, вышел.
Эхнатон же глубоко втянул носом воздух, чтобы прогнать подступившие слезы. От него уходил человек, которого он мог бы назвать своим другом…
И этой же ночью увидел фараон сон, который преследовал его всю жизнь: все тот же длинный коридор, в конце которого бил свет, и куда так стремилась его израненная душа. И видел фараон, как зарастала дверь, дающая свободу. И тени, зловещие и мрачные, выходили из своих укрытий, становясь у Эхнатона за спиной. Он слышал их неровное дыхание, и дрожь бежала по его спине. Он помчался вперед, к двери, выбиваясь из сил и задыхаясь, но снова опоздал: ни единого просвета не было в шершавой дверной поверхности. В отчаянии сжав кулаки, он принялся бить по проклятым доскам, но только несколько дощечек отлетело и упало к его ногам. И он снова ударил, надеясь пробиться к свету, но неизвестная сила оттащила его назад, а дверь открылась, и восемь жрецов в белых одеждах вышли из нее и встали по обеим сторонам от дверного проема. Их лица скрывались под масками Анубиса, бога с головой шакала. Но вот вышел в маске и девятый, самый высокий. И все остальные замерли, затрепетали от страха, а потом воздели руки к потолку, творя молитву. И тут фигура самого рослого, стоящего в центре, принялась расти. Сначала медленно. А потом все быстрее. И только когда жрецы едва доставали ему до пояса, фараон вдруг понял, что перед ним не жрец, надевший ради ритуала маску своего покровителя, а сам Анубис, бог мертвых. И шакалья пасть вещала Эхнатону о смерти…
Когда состоялась свадьба третьей дочери фараона с сыном уасетского нома Анхота, Тутмеса уже не было в Ахетатоне. И хотя свадьба была царской, военачальник Хоремхеб так и не прибыл на нее, занятый обороной палестинских земель от хеттских завоевателей.
И в самый разгар пира Эхнатон вдруг побледнел и начал кашлять, и унесли его, не прерывая веселья, в его комнату, где за ним принялись ухаживать лучшие лекари двора. И фараону стало легче, страшные судороги отпустили. Он позвал царицу Нефертити и говорил с ней впервые за последние шесть лет, а после велел позвать Анхесенпаатон и других дочерей. Но встретиться им уже было не суждено: владыке стало плохо, и, как ни старались лекари, в тот же день Египет лишился своего фараона.
В этот трагический час Мааби была в своем новом доме, дарованном ей и Халосету щедрым правителем Обеих Земель. Вдруг ей показалось, что холод пронизал ее тело.
– Кто это? – спросила она осторожно и, потрясенная ответом из тишины, воскликнула. – Эхнатон?
И чувствовала она, как улетает от земли его душа, шепча ей напоследок что-то важное: «Пусть он не возвращается. Его обвинят в моей смерти. Но он не виноват в ней, нет, не он, не Тутмес», – говорил Мааби мягкий низкий голос Эхнатона.
– А кто? – допытывалась Маабитури.
– Не он, не он, – услышала она в ответ, и голос стих.
– Но кто убийца? – спросила предсказательница. – Надо его найти. Я его найду.
Ничто не отвечало ей.
Тутмес шел пешком в сторону дельты, где намеревался повернуть на восток. Справа от него стелилась пустыня, слева – зеленел Хапи. Он взял с собой только запас провизии, да кусок шерстяной ткани набросил на плечи, чтобы защитить себя от холода египетских ночей.
День был в самом разгаре. Диск Атона щедро сиял на небе, когда его вдруг заслонила от Тутмеса густая завеса пыли и песка. Приглядевшись, скульптур различил мчащуюся почтовую колесницу, направляющуюся в Нижний Египет с какой-то важной вестью. Поравнявшись с Тутмесом, человек, правящий лошадьми, не сбавляя хода, крикнул: «Египет потерял своего властителя. Умер фараон!» За стуком колес трудно было разобрать что-либо еще, хотя возница продолжал что-то выкрикивать, прославляя Атона и выражая скорбь по поводу смерти повелителя, но Тутмес уже не видел и не слышал его, окутанного клубами пыли. Ему казалось, что он бежит рядом с колесницей, стараясь уловить подробности страшного события, но когда пыль улеглась, с удивлением заметил, что стоит на месте, как вкопанный. Как понять причину смерти еще нестарого человека, с которым он разговаривал всего день назад, и не заметил у него никаких следов болезни!