– Позвони, – велел Ну-от-хаби.
Тотмий оставил поводья и подошел к воротам. Едва шевеля замерзшими пальцами, он потянул заиндевелую веревку на себя, потом отпустил.
Сильный густой гул пробился сквозь завывание пурги и скрылся где-то в расщелинах.
Тотмий еще два раза дернул за конец веревки, но уже на последнем ударе колокола массивные ворота ожили, в них открылась дверь, и перед ними предстал бритоголовый человек в китайском одеянии – ханьфу. Его одежда была темно-синего цвета и опрятна, но настолько ветхая, что в некоторых местах сквозь нити просвечивало тело. На какой-то миг бритая голова незнакомца навеяла Тотмию воспоминания о египетских жрецах. Не проронив ни звука, незнакомец отворил ворота, чтобы лошади могли пройти, пропустил замерзших и продрогших путешественников внутрь пещеры и наглухо закрыл за ними вход. Подошел еще один бритоголовый, помог Ну-от-хаби слезть с коня, а Тотмию снять поклажу, после чего отвел лошадей в сторонку, к остальным. Подкинул животным сухой травы и налил воды. Китаец подал ученику знак, что опасаться нечего, тут все будет в порядке.
Они прошли через помещения, совещенные только огнем костров и факелов. Потолок пещеры был очень высок и терялся в темноте. Мужчины разных возрастов, но в такой же одежде, как у впустившего их незнакомца, тоже бритоголовые, проходили мимо вновь прибывших и приветствовали их радушными улыбками.
– Почему среди них нет женщин? – спросил Тотмий своего учителя.
Ну-от-хаби ответил, немного подумав:
– Потому что эти люди заняты разговором со своим богом, а женщины часто вмешиваются в чужую беседу.
– И они, эти все… – Тотмий не мог подобрать нужного слова для обитателей пещеры. – Они здесь живут всё время?
– Да. И мы будем здесь жить, – сказал китаец, устраиваясь возле одного из костров.
Тотмий положил на каменистый пол дорожные сумки, в которых Ну-от-хаби тут же принялся копошиться. Его же самого увлекало это место. Он хотел знать про людей, которые здесь обитают.
– Как можно прожить жизнь, ничего не повидав, не узнав? – недоумевал скульптор.
– У этих людей другие цели. Они хотят покоя, – отвечал китаец, доставая из сумок провизию.
Тотмий и Ну-от-хаби не знали, что пущенные по их следам всадники императора, остановленные ночным бураном, наверстывали упущенное время и уже достигли деревушки, которую путешественники обошли стороной. Они заходили в каждый дом, в каждую постройку. Они выпытывали о странниках, маленьком китайце и высоком голубоглазом иноземце, но в селении никто ничего не мог им сказать. Обозлившиеся и отчаявшиеся от своей тщетности, всадники расположились в деревушке на ночлег, собираясь утром в обратный путь и условившись сообщить императору, что видели, как беглецы в пылу погони свалились в пропасть и разбились вместе со своими лошадьми. Они тешили себя надеждой, что такое героическое объяснение смягчит гнев императора и отведет от них причитающуюся в подобных случаях кару. Но в глубине души каждый понимал, что по возвращению ничего хорошее их не ждет. Однако деваться им было некуда. Такова служба. Таков закон.
Тотмий осматривался. И вдруг он ощутил странное чувство, неодолимое желание подойти к отдаленному углу пещеры, где тоже горел костер. Никогда раньше ваятелю не приходилось переживать подобного ощущения. Но он не стал противиться и приблизился к тому месту, куда звал его голос подсознания.
Возле маленького костра сидел глубокий старик, но сохранивший до преклонного возраста юношескую осанку.
– Ты знал их всех, ты был с ними, и только тебя не застигла смерть Нефертити, – сказал старик, не поворачивая головы к Тотмию и продолжая смотреть на огонь.
При звуке дорогого имени скульптор замер, старик же, в свою очередь, продолжал:
– Ты можешь думать, что угодно. Что я сошел с ума. Что с ума сошел ты. Но только тебе, тебе единственному разрешено помнить о ней. Только в тебе сохранена память об Эхнатоне. Ты не забудешь ничего. Никогда.
– А ты? – спросил Тотмий, в тот момент мало понимая смысл сказанного.
– Я – не в счет. Я завершаю круг и больше не вернусь в мир.
Слова старика казались неразрешимой загадкой.
– Кто ты? – задал вопрос Тотмий, и получил ответ:
– Я – Хануахет. Учитель твоего фараона.
Скульптор ощущал себя вне реальности, мысли плыли, покачивались вместе с языками пламени костра, он слышал свой голос как бы со стороны:
– Эхнатон много говорил о тебе…
– Я рад, Тутмес.