Иволгин не выдержал.
— Но это же основное, главное, товарищ лейтенант: высота, скорость, огонь…
— Ни шиша не главное, — спокойно качнулся Васюков. — Главное — маневр. Уметь пилотировать самолет так, чтобы он кряхтел и дрожал от перегрузок вместе с летчиком. Маневр, младшой, — главное в воздушном бою. Это как бы сердце истребителя. Высота — его голова. Скорость — ноги. Ну, а огонь… Прицельный огонь…
Внезапно Васюков толкнул плечом Иволгина.
— Постой! — Он к чему-то прислушался. — Постой, младшой. Потом продолжим…
Навострив уши, Иволгин тоже услышал далекий, чем-то перебиваемый гул, похожий на жужжание шмеля, который медленно приближался к ним непонятно откуда.
— «Фокки»! Сейчас сыпанут, — крикнул лейтенант, вскакивая. — Нет. Поплыли, младшой!
Иволгин увидел, как взвились в воздух портянки Васюкова, подхваченные струей от винта. Сам он в это время еще натягивал на плечи лямки парашюта. Он запустил мотор, когда машина Васюкова уже оторвалась от скользкой травянистой полосы.
Едва не угодив под бомбы, сброшенные «фокками» с ходу, как только они вывалились из-за облаков, Иволгин, однако, не почувствовал страха. Видимо, потому, что его еще жег стыд. Стыд за свою неразворотливость, за то, что он, как ни старался, а все же не смог подняться в воздух одновременно с наставником.
Васюков опередил Иволгина секунд на тридцать, взлетев босым и даже без шлемофона. Эти тридцать секунд обеспечили ему спокойный разбег и потом позже позволили выгодно атаковать немцев. А Иволгину — он не мог не признать этого — то секундное включение в бой Васюкова спасло жизнь.
Оторвав машину от земли почти у края свежей, исходившей паром воронки, Иволгин перевел глаза с горизонта в небо и увидел впереди громадный оранжевый всплеск. Его ведущий в лобовой атаке очередью из пушки взорвал самолет противника.
Звено гитлеровцев, судя по всему, намеревалось внезапным налетом разбомбить поле аэродрома, а затем уже обстрелять сад, где стояли ЯКи. «Немцы не могли не видеть мою машину на разбеге, — подумал Иволгин, оценивая обстановку. — Не спутай им карты Васюков — этим разбегом и закончилась бы моя фронтовая жизнь. Ну, а теперь мы еще потягаемся. Вот что значит тридцать авиационных секунд здесь. Но где мой ведущий?»
ЯК уже набрал скорость, нужную для маневра, и мгновенно, с легкой упругой дрожью, которая передалась и Иволгину, остро возбуждая в нем боевую страсть, отзывался на все команды летчика. Минутой раньше, когда Иволгин как бы сам повиновался воле самолета, он только лихорадочно ворочал глазами, страшась всего: взрывов на поле, обстрела сверху, перспективы не найти Васюкова, ввязаться в бой слишком поздно, когда в саду уже загорятся ЯКи. Но теперь он управлял машиной. И на душе у него потеплело от сознания своей силы, уверенности в том, что и он наконец-то шлепнет хоть одного немца, выместит хоть на одном из них свою солдатскую боль.
Свалив ведущий самолет гитлеровцев, Васюков ненадолго скрылся в облаках. Потому и потерял его Иволгин. Когда же Васюков появился снова, Иволгина уже занимало другое. Он пристроился в хвост замыкающего строй «фокке-вульфов» и длинной, отсекающей от облаков очередью трассирующих снарядов все-таки вынудил его вильнуть в сторону и вниз.
Немцы поняли: их внезапный налет на полевой аэродром русских провалился. Потеряв ведущего, они дружно метнулись опять в облака. Но замыкающему не удалось скрыться. Он был вынужден принять бой, навязанный ему Иволгиным. Маневрировать по вертикали обоим летчикам не позволяла низкая облачность. Оторваться от ЯКа немец надеялся в вираже с максимальной нагрузкой. Иволгин разгадал замысел гитлеровца и, хотя его неотступно преследовало: «Где Васюков?» — не сводил глаз с самолета врага. Он постепенно, сцепив зубы до боли в скулах, вламывался внутрь виража «фокке-вульфа» и подтягивал к его кабине перекрестие своего прицела.
Перегрузками гнуло к приборной доске. Стало трудно дышать. Хотя это состояние было для него не ново, все же Иволгину страшно хотелось ослабить нажим на рули. И здесь Иволгин невольно вспомнил недавний разговор с Васюковым. «Вот оно, то роковое мгновение. Вот когда сваливаются летчики, — сказал себе он. — Вот когда случается обычное происшествие с летчиком, которого в школе прикармливали поблажками, водили на длинном поводу».