Еще раз Иволгин услышал Тюрина несколько позже в карусели воздушного боя…
Уже когда «Ильюшины» на боевом курсе вытянулись в длинную колонну звеньев, наперерез им сверху зло устремился рой «фоккеров». Но был тут же рассечен — вначале тюринцами, потом группой непосредственного прикрытия. Рядом с Иволгиным, отвесно к земле, пронесся объятый пламенем самолет врага. Остальные опять взмыли вверх и уже несобранно, с разных направлений, чаще парами, пытались атаковать штурмовиков.
После первого удара по переправе, по мосту гитлеровцев, перекинутому на правый берег Дуная, ИЛы сменили боевой порядок: замкнулись в круг, вытянутый наклонно в сторону солнца, и так продолжали долбить из пушек пловучий мост и все, что по нему ползло, карабкалось к тому, к другому берегу. Над штурмовиками тотчас встречным курсом закружились ЯКи Казакова.
«Жернова!» — твердил про себя Иволгин, время от времени с горячей страстностью нажимая на гашетку. — Воздушные жернова! Попробуй, сунься!»
Перед глазами у него то и дело косо вскидывались тупоносые «фокки». А внизу, казалось, в пенных волнах Дуная что-то полыхало и вздыбливалось, раскидывая на стороны темные, дымящиеся ошметки каких-то предметов.
Иволгина тянуло глянуть туда, где, он это чувствовал, неистово вихрились тюринцы, приковав к себе часть «фоккеров». Очень хотелось глянуть вверх, но он не смел. Не имел права сейчас терять из виду подзащитных.
В наушниках шлемофона непрерывно раскатывались голоса людей, распаленных высотой и боем. Когда голоса те стали стихать и штурмовики ложились на обратный курс, Иволгин снова отчетливо услышал Тюрина:
— Добе-ей! Добе-ей, добей! — яростно приказывал он кому-то. — Догони и добей!
Здесь младший лейтенант все же запрокинул кверху голову и тоже закричал, только весело:
— Тюрин и на Дунае — Тюрин!
Зачем — и сам не мог понять. Скорее всего для разрядки нервов. У него от напряжения свело скулы и покалывало в кончиках пальцев.
После посадки эскадрильи на дозаправку горючим и боеприпасами Иволгин подошел к Казакову.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться?
— Давай, обращайся.
— Откуда Тюрин узнал, что я у вас? Вы ему сообщили?
У обоих еще не остыли лица, сухо поблескивали глаза.
— Нет, — усмехнулся Казаков. — Мы с Тюриным друзья лишь до роспуска на посадку. Да еще за столом у командира дивизии. По первому тобой сбитому узнал Тюрин о тебе. Громко ты «фокка» сшиб, Анатолий Павлович. Если бы не гибель Васюкова…
Иволгину все уже было ясно, и он поднес руку к шлемофону:
— Разрешите идти?
— Не разрешаю, — и Казаков продолжал: — Короче, Анатолий Павлович. Я еще не представлял тебя к награде…
Иволгин круто развернулся и пошел к своей машине.
— Вернитесь, товарищ младший лейтенант!
— Я не за наградами к вам приехал, — проворчал Иволгин, нехотя возвращаясь.
— Знаю! — вставил капитан, кивая. — Но у нас так заведено: заслужил человек — получай! Но это между прочим. Я вам другое собирался сказать: готовьтесь освобождать румын. Думаю, к вечеру на пашей земле, здесь, на нашем участке фронта, с немцами все будет покончено. Завтра мы сядем в Румынии.
В своих расчетах Казаков ошибся ровно на сутки. Новым местом базирования эскадрильи стал аэродром близ Бухареста. А жильем — загородная вилла какого-то румынского князька.
Отсюда Иволгина и провожали домой, в долину Копсан. Его командировка сама собой затянулась более чем на неделю.
Накануне отъезда Казаков собрал весь личный состав в просторном зале виллы пить «ликер».
— Ну, Анатолий, квиты? — спросил он за столом, поднимая бокал и глядя поверх пего на Иволгина своими теплыми голубыми глазами.
— Нет, Матвеич, — тихо ответил Иволгин, поняв, на что намекает тот. — За тобой еще осталось. Мы тебя больше терпели. А ты попоил меня сладеньким отваром и… литер в зубы. Как хочешь, капитан, но за тобой еще осталось.
— Не возражаю, — Казаков поднялся, отодвигая кресло. — Полный расчет после войны в Москве в «Метрополе». А сейчас, — он глянул на часы и пристукнул пустым бокалом по столу, — сейчас воюющим спать, а командированным укладывать вещи.
Иволгин еще не все выложил, однако Казаков, настроенный по-деловому, повторил приказ. Прощаясь с летчиками, своими новыми друзьями, Иволгин каждого по-приятельски обнимал.
Когда пришла очередь прощаться с Казаковым, тот, подойдя, шутливо толкнул Иволгина в грудь и с усмешкой спросил:
— Жалобы есть, шкраб?