— Есть. — Иволгин уныло провел ото лба к подбородку ладонью. — Не дал ты мне, командир, поговорить с ребятами по душам.
— О чем?
— О моем. О нашем кровном там, в долине. Васюков за полчаса до гибели мне, знаешь, что сказал?
— Постой, Анатолий. — Казаков погасил в зале свет, сдернул с окна черную маскировочную штору. — Иди, поговорим при луне. На виду во-он у той скромницы.
Они оба уселись на широкий мраморный подоконник лицом друг к другу и с минуту молча смотрели на статую женщины. Она стояла недалеко от окна по колено в пожухлой траве с опущенными глазами, словно стыдилась своей наготы.
— Венера? — первым нарушил молчание Иволгин.
— Кажется, она. — Пожимая плечами, Казаков быстро продолжал: — Красивая женщина. Не понимаю, как она уцелела. Немцы, удирая, увозят и мраморных красавиц. Или расстреливают. — Не отводя от статуи глаз, он потрепал себя за коротенький вьющийся чуб. — Ночь-то какая, а? Тихая, светлая… Сейчас бы в любви объясняться. Ну, хотя бы с тобой, Анатолий Павлович. Только подумаешь, что в эту самую тихую лунную ночь парни, вроде нас, где-то там кровью истекают…
— То и на Венеру смотреть не хочется, — задумчиво подхватил Иволгин. — Так?
— Не хочется! — Капитан слез с подоконника. — Ну что Васюков?
Иволгин рассказал. Слово в слово повторил, какой у него состоялся разговор с Васюковым о работе летных школ.
Выслушав внимательно, Казаков скрестил на груди руки и уставился в глубь зала, туда, где висела большая, в рост человека, картина рассветного моря.
— Да, Анатолий, — начал он, сдвигая брови. — Нужно было тебе дать поговорить со всеми нашими летчиками. Но ты особенно не огорчайся. Главные наши претензии школе Васюков тебе выдал. Успел. Переваривайте. А каких-то особых… Особые претензии к вам есть у немцев. Ведь не их же летчики теперь, а наши, выпускники советских летных кузниц, господствуют в небе. Значит, инструкторы не зря натирают мозоли.
— А как быть с орлиными повадками, — вставил Иволгин, двигаясь следом.
— В этом я тоже разделяю мнение Васюкова, — решительно заявил Казаков. — Увидел, пикнул, стрельнул — это охота. А война — скорее все-таки работа. Ужасная работа. — Останавливаясь возле картины, Казаков показал на нее пальцем. — Вот приятное занятие. Хотя тоже мучительное. До авиации я немного занимался живописью. Знаю.
Возвращаясь на прежнее место в обнимку с Иволгиным, капитан опять досадливо потрепал себя за чуб:
— Служил у нас один мой однокашник. Вместе оперялись в Синеморске. Ты его, наверное, знаешь, Анатолий. Отличный был парень и летал отлично. Воевать он начал под Сталинградом, когда там уже фрица добивали. Сделал десяток вылетов на свободную охоту и лично сшиб три немецких транспорта.
Улавливая в голосе Казакова печальные и вместе с тем иронические нотки, Иволгин начал вспоминать, кто это мог быть, и вместе с тем не сводил с Казакова настороженных глаз, потом не выдержал:
— Ты так говоришь, капитан, будто сбить транспорт — все равно, что поймать черепаху. Ведь транспорт тоже огрызается.
— Разумеется. Только замечу: Васюков сбитые им транспорты за победу не считал. С транспортами у покойного на счету тридцать девять. Но вернемся к моему однокашнику, где-то сейчас здравствующему.
— Да кто он такой? — начал нервничать Иволгин. — Назови, Матвеич.
— Сам догадывайся. Васюков называл его Падалишниковым. На Кубани в самую что ни есть страду однокашник мой дважды вываливался из боя штопором.
— Выходит, трусил?
— Не знаю.
— Ты же командир, — вскинул голову Иволгин. — Все обязан знать о своих подчиненных.
— У командира тоже бывает затмение. — Казаков подумал: — Трусом однокашника моего не назовешь. Выпрыгнуть с парашютом из штопорящей машины — на это тоже нужно иметь и отвагу, и мужество. А дело, как видно, в том, что парень в школе лучше всего усвоил приемы орлиной атаки… Главное же в нашем деле все-таки маневр. Умение точно, с предельными перегрузками пилотировать истребитель на любой высоте, при любой скорости. Короче, тут парень не потянул. Пожалел я его. Отправил учиться на химика по разнарядке.
— Назови фамилию, Матвеич, — домогался Иволгин. — Или хотя бы скажи — в чьей группе учился.
— Вот потому и не называю. Не хочу огорчать инструктора. В семье не без урода. Скажу напоследок лишь вот что. Когда мой однокашник согласился принять венец химика, Васюков нализался до чертиков и затолкал хлопца в ящик с кухонными отходами. Ну!.. — Казаков расставил руки и всем телом прижал Иволгина к подоконнику: — Кажется, наговорились. Дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону… Давай прощаться, Иволга. Войне скоро конец. ЯК нас, уверен, под монастырь не подведет. Надеюсь, еще встретимся. Однако на всякий случай поцелуемся. На виду у Венеры Бухарестской.