Анохин поморщился:
— Хорошо. Докладывайте о поражениях. Только, пожалуйста, покороче. Подробно у себя в эскадрилье. Кстати, вас там ждут, Иволгин. В долине начали летать ночью. Правда, пока ночью летает лишь постоянный состав. Вот вы и поторопитесь, чтоб потом не догонять… Итак, я вас слушаю.
Иволгин прекрасно понимал: если он начнет рассказывать сейчас о том, какие претензии школе предъявляют летчики боевых частей, Анохин уже не скажет ему: «короче». Но тогда, очевидно, Брагиной придется еще долго ждать встречи с ним. Не зная, как здесь быть, Иволгин невольно посмотрел на дверь и произнес, чем еще сильнее поразил начальника:
— Вас там ждет Брагина, товарищ полковник.
— Ната?! — Анохин заметно покраснел. — Наталья Валентиновна Брагина?
Иволгин никогда еще не видел полковника таким переполошенным. И сам тоже почему-то смутился.
— Так точно! Наталья Брагина. Она за дверью. Позвать?
— Спасибо. — Анохин начал одергивать и расправлять под ремнем гимнастерку. — Благодарю, Иволгин. Вы идите. Идите вначале проведайте лейтенанта Шмакова. Он в лазарете.
— Шмаков в лазарете?! — Теперь уже заволновался Иволгин. — А что со Шмаковым, товарищ полковник?
Тот или не расслышал, думая о своем, или не понял вопроса.
— Да, да, разрешаю, — ответил, бросаясь к двери. — Разрешаю, Иволгин. Вы свободны…
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Лейтенант Шмаков лежал в темном углу палаты, маленькой, с одним низким окном, на той же самой кровати, где больше года тому назад, после вынужденной посадки в песках, неделю провалялся и он, Иволгин. Лицо и кисти рук Шмакова были обмотаны бинтами, пропитанными какой-то бурой жидкостью. Иволгин догадался: Мишка горел.
Кроме Шмакова, в палате находились два курсанта из учебного батальона — ходячие больные. Они при появлении младшего лейтенанта вышли в коридор.
У Шмакова радостно засветились глаза.
— A-а… Иволга вернулась.
Отрывая себя от постели упором на локти, Шмаков, как всегда, с ленцой, а может, на этот раз сквозь боль, произнес в обычной для него шутливой манере:
— А мы ждали твоего появления в газетах, в списках награжденных за Яссо-Кишиневскую операцию. — Шмаков высунул из-под одеяла ногу и протянул для пожатия широкую ступню. — Извини, Иволга. Руки заняты. Лотоцкий напихал в них какой-то грязи, велел беречь… Приветствую, Толька. С благополучным возвращением.
— Спасибо, Мишка. — Иволгин снял фуражку и уселся на краешке кровати. — Где ты так обморозился?
— В зоне воздушных стрельб на буксировщике. А ты как там, Толя, не горел?
— Горел.
— Рассказывай!
— Вначале ты.
— Меня мой курсант… Нахалюга, зашел почти под ноль четвертей, да как врежет… Добро — попал в мотор. Дым, огонь. Зрелище не из приятных.
— Он что, сдурел?!
— Молодо-зелено. Говорит, увлекся прицеливанием.
— Ничего себе — увлекся! — недовольно покрутил носом Иволгин. — А ты куда смотрел? На худой конец сбросил бы к чертям конус… Олень!
— Сам ты олень, Толька, — лег Шмаков. — По тому конусу пятеро отстрелялись, и, как после выяснилось, все на «отлично». А брось я конус в горах чертям — ребятам пришлось бы перелетывать. Сколько бы потребовалось еще горючего, боеприпасов. А у нас это добро на строгом учете. Это у вас там, — слабо улыбнулся Шмаков спекшимися губами, — у вас там на фронте пали, жги сколько влезет.
— А почему не прыгал с парашютом, когда прижарило?
Шмаков посмотрел на Иволгина с искренним удивлением:
— Сумасшедший!
— Ах, да! — рассмеялся Иволгин, потирая лоб. — Ведь тогда бы конус тоже сгорел вместе с буксировщиком. Ну а что? Тот тряпичный конус с дырками стоил много дороже твоей башки?
— Не подначивай, Толя. Шкура у меня толстая. Это, между прочим, и спасло, утверждает Лотоцкий. Пускай Полина прыгает. У нее — Борщенок. Мне же, кроме Нюси-буфетчицы, у которой я опять по уши в долгу, больше жалеть некого. Я парашюта пуще огня боюсь. А огонь что — дунул и погасло. Пламя скольжением оторвал от машины. Теперь вот блаженствую. — Шмаков вытянулся во весь рост. — Ни тревог тебе, ни построений… Ну, давай теперь ты… Хвались.
— Я горел без дыма. Зато и сейчас печет вот здесь. — Иволгин, насупясь, постучал кулаком себя по груди, подвинулся ближе к изголовью кровати. — Мишка! Ответь. Только честно, ладно? Ты прикармливал когда-нибудь своих курсантов поблажками? Водил их на длинном поводу?
Шмаков, опять приподнимаясь, удивленно повел глазами.
— Не понял, Толя! Просвети. Мы люди дикие. Живем меж горами.