— Не имеете права, товарищ полковник, — вспыхнул Иволгин. — Я писал не рапорт, а письмо. И не маршалу, а Ворошилову. Просто товарищу Ворошилову. Это уставом не запрещается.
— Хите-ер. — Качая головой, Анохин протянул ему предписание, заготовленное раньше — листок, которым потрясал. — Поедете на фронт стажироваться. Эта часть стоит сейчас в Молдавии, где-то в предгорьях Карпат. Держите… Срок командировки — месяц. И не вздумайте там продлить. Найду, верну и уж тогда… — Не сказав, что будет тогда, Анохин уже приказным тоном начал объяснять: — Завтра утром в долину придет «Дуглас» за выпускниками. С ними доберетесь до Москвы. А дальше, надеюсь, дорогу найдете сами. Борщевой я разрешаю взять на ваше место выпускника. Кого персонально — решайте. Вы летчиков подготовили. С отделом кадров вопрос этот решен. Теперь вы решайте… — Помолчав, Анохин протянул руку. — Желаю военного счастья, младший лейтенант. Ну и… — он, опять щуря левый глаз, улыбнулся, — учитесь завязывать бантики. Вам это ремесло потом, после войны, а возможно и раньше, я полагаю, тоже пригодится…
В долину Иволгин вернулся поздно вечером. Боевые машины ЯКи уже вытянулись в две длинные ровные линии там, где они обычно ночевали — недалеко от подножия южной гряды гор, и как все, что попадало в густую тень горной гряды — палатки, самолетные контейнеры, хребты землянок, — едва различалось.
Вокруг было черно и тихо. Шагая по дороге, проторенной от станции в гарнизон, Иволгин слышал хруст сухой травы под ногами часовых, а видел четко лишь палевый нимб фонаря «летучая мышь», подвешенного на столбе, недалеко от штабной землянки, да в его тусклом свечении — вершину карагача, единственного на всю долину дерева, росшего тоже вблизи штабной землянки.
Взяв направление на дерево, Иволгин в который уж раз подумал все о том же: «Неужто правда мое письмо попало к Ворошилову?» И это он, маршал, хоть и с большим опозданием, откликнулся на просьбу рядового летчика. Анохин так и не сказал ему, за чьей подписью пришла телеграмма.
Заметив впереди низкое красноватое мерцание роя светлячков, который странно перемещался, словно его кто-то держал на ниточке, поводя ею вверх-вниз, вверх-вниз, Иволгин, невольно любуясь этим загадочным зрелищем, остановился. Потом сообразил: это не светлячки — мельтешат огоньки папирос в курилке, устроенной под деревом старшиной, и пошел на них, встревоженно ускоряя шаги.
Обычно после отбоя летчики собирались в курилке в исключительных случаях, какими считались тяжелое положение на фронте и ЧП в эскадрилье. Давно уже на фронтах и у них в эскадрилье дела продвигались в общем-то, гладко. И карагач не привлекал никого в столь поздний час.
Почему-то решив, что за его отсутствие на аэродроме произошло чрезвычайное происшествие, Иволгин, как только стал различать фигуры товарищей, закричал:
— Кто?! Где?!
Ему навстречу поднялся грузноватый лейтенант Шмаков. Был он в одних трусах. Впрочем, не только он. Многие летчики вышли курить уже после того, как им было позволено сбросить с себя пропыленные комбинезоны. И теперь налегке, кто в чем, все они вместе напоминали загулявшихся допоздна и о чем-то задумавшихся рослых мальчишек. Шмаков потер кулаком глаза и, делая вид, будто не узнал друга, поводил перед его носом горящей папиросой.
— A-а… это вы, Иволга. Вас-то мы и ждем. — Он запрокинул назад большую взлохмаченную голову. — Братцы! Ну-ка тащите одеяло. Устроим ему темную. Хорош друг. Молчал, молчал… Мы считали, Иволга опять затосковал по своей Валентине Захаровне. А он, оказывается… — Шмаков сжал Иволгину плечо. — Значит, на фронт дезертируешь, Анатолий?
— Олень ты, Мишка, — рассмеялся тот, поняв, что именно на этот раз собрало летчиков вместе после отбоя. — Олень. Ты скажи лучше, где Парамонов?
Капитан Парамонов находился тут же. Он не курил, вообще не курил, и стоял тихо, опершись о корявый ствол карагача.
— Слушаю! — сказал комэска, отделяясь от дерева.
Иволгин доложил, зачем его вызывали в штаб школы, и передал приказ Анохина.
— Ну, раз полковник так приказал, — устало произнес Парамонов, — не возражаю. Идите зовите Борщеву. Пусть ищет вам замену.
За Иволгиным следом увязался Шмаков.
— Прикрою, Толя. Неизвестно, когда теперь еще нам придется топать вместе. Счастливый ты все-таки…
— Уж если ты решил меня прикрывать, — остановился Иволгин, — то хоть штаны надень. К женщине все-таки идем.
— A-а, брось, — дернул его Шмаков. — А то Полина меня не знает. Не первый год работаем вместе. Потопали, Толя. За последствия я отвечаю.