— Знаю.
Они с минуту молчали. После Нюся, придвигаясь ближе, сказала с прежней веселостью:
— Сними гимнастерку. Шею тебе, бродяга, помою.
— Не нужно. Я сам.
— Не командуй. Ты не в казарме. Тут я хозяйка. Снимай гимнастерку.
Иволгин повиновался.
— Мое начальство далеко, — продолжала Нюся, намыливая Иволгину голову. — Родителей тут нет. А дядька мне давно не указ. Куда хочу, туда и пойду. Только пойти некуда. Вы хоть бы клуб какой у себя построили. Да пригласили меня на танцульки.
— Война кончится, построим, пригласим.
— Скорее бы кончилась. Уж замуж хочется. Женись на мне, Толя, — помолчав, сказала она со смешком. — Парней тебе нарожаю, сколько захочешь.
— Чего же ты раньше молчала?
— А что? Никак тебя в бегах оженили?
— Так точно, Нюся!
— Ох, брешешь, Толя. Вас сейчас, гляди, оженишь.
Хозяйка не догадалась зажечь лампу. В парком полумраке глинобитной каморки навязчиво мелькали ее ядреные колени. Иволгин просяще застонал:
— Да закругляй ты. Я спешу. О женитьбе потолкуем в другой раз.
— А ты не спеши. Мы еще ужинать будем. Про войну расскажешь. Даром, что ли, я тебя купаю?
В степи послышался густой вечерний гул самолета. Быстро нарастая, он вскоре пронесся невысоко над станцией.
Отстранив девушку, Иволгин наскоро обтерся свежим полотенцем, натянул гимнастерку.
— Давай, Нюся, обещанное. Побегу.
Она уткнула руки в бока.
— Босиком побежишь? Я портянки твои постирала. Ляг вон, отдохни с дороги, пока высохнут.
— Ну, ты даешь! — растерянно уставился на нее Иволгин. — Кто тебя об этом просил? Тащи портянки какие есть. И обещанное. Плачу наличными. Быстрей, быстрей, Нюся.
Она вышла и, возвращаясь в каморку со свертком, грустно вздохнула.
— А тебя, похоже, Толька, правда оженили. Ну что ж, плати.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Полмесяца прошло, пока Брагина приручила к себе, в буквальном смысле — приручила, родную дочь. Ребенок очень долго, с шести месяцев, жил с чужим человеком.
Пока Валюха-цокотуха не стала называть ее твердо без напоминаний мамой и повиноваться ей во всем, Ната как-то ни разу по-настоящему не задумалась над тем, что она живет у Анохиных на всем готовом. И ничего другого не испытывала к ним, кроме благодарности. Чувство неловкости и одновременно настороженности к Анохиным вселилось как-то позже, когда Валюха окончательно подружилась с ней. Здесь Ната стала понимать, что и Анохин, и его мать заботятся о них не только по доброте своих сердец. Они ее тем и приближают к себе. К такому выводу Ната пришла после одного разговора с Ильиничной, матерью Анохина… То, что Ильинична переехала в Солнцегорск, Нату очень удивляло. Дом в Москве, где старуха на пятом этаже имела квартиру, в октябре сорок первого входил в передовую линию городских оборонительных сооружений. Всех его жителей вывезли. И только Анохина осталась, наотрез отказалась эвакуироваться. Нижние этажи этого дома скоро превратились в бойницы. Подвал — в склады боеприпасов. Старухе грозило оказаться в центре обороны столицы. Тем не менее она занималась своим делом: до поздней ночи просиживала за швейной машиной — штамповала ватники, а утром сдавала военному заказчику и шла в очередь за хлебом.
Когда немцев отогнали от Москвы, Ильинична в присутствии Наты так объяснила домоуправу свое упорство:
— А чего ради мне было покидать Москву? Тут я выросла, сына родила. Мужа схоронила. Чего ради? Фашистам в угоду. Они, знаю, этого хотели. Но мало ли чего они хотели. Только вышло все по-нашему.
Домоуправ из ополченцев, с черной повязкой на правом глазу заявился к Анохиной неожиданно — выяснить, кого та приютила, зачем и на сколько времени.
Проверив документы Брагиной и останавливаясь на ней взглядом, домоуправ поощряюще изрек:
— Ничего. Бывает, и солдат рожает. Живи — не робей. Свекровь у тебя, барышня, бедовая. В обиду не даст. — Прощаясь, он ободряюще подмигнул и хозяйке квартиры: — Поздравляю, Ильинична. Вот и ты скоро будешь бабкой по всей форме. А то у тебя уже мел в волосах, а внука ни одного. Внук будет, внук! Да не красней, старая. После войны голубки обвенчаются. И увезут тебя с собой на край света. Тогда-то ты, надеюсь, не станешь упираться, держаться за столицу.
Ильинична оборвала здесь коменданта:
— Разболтался. Теперь-то я, после всего выстраданного, на день не оставлю Москву. Клянусь.
И вот Ильинична в Солнцегорске. Изменила своему слову. Почему? Какая нужда ее загнала так далеко от родных мест?