— Нам военфельдшер требуется, — вставил Иволгин, внимательно прислушиваясь к разговору женщин. — Дежурить на старте. Фельдшерица тоже сойдет.
— Вот и они, дикари тутешние, «за», — насмешливо покосилась Борщева на парней. — А жить у меня будешь, Ната. У меня нора, по здешним местам, — дворец. Даром что в городке вырыта с краю.
Все эти разговоры были не больше как шутка. Ната улыбалась, сама шутя поддакивала и, в то же время что-то соображая, отчужденно смотрела в сторону. Среди летчиков она вновь почувствовала себя специалистом по набивке лент патронами и так раскованно, будто опять попала к тем самым людям, с которыми она в начале войны служила в полку Анохина.
На летном поле в долине тоже пахло бензином и порохом. А поодаль, гам, где зелено курчавилось дерево, единственное в этой глухой стороне, Ната увидела рядки шатров — рядки низких крыш землянок, таких же, как в партизанских лесах.
— Во дает. Во дает, Тюрина! — внезапно закричал у нее под ухом Шмаков и захлопал в ладоши. Переведя взгляд на грузовик, Ната увидела Галину Михайловну в низком поклоне, а позади нее ребятишек. Впереди стоял маленький Алешка. За ним выстроились дети постарше, все светло одетые, гладко причесанные, как и сама Галина Михайловна.
Выпрямляясь с поворотом к детям, Тюрина заслонила самых маленьких. Это вызвало недовольный ропот зрителей. Шмаков заголосил:
— Посторонись, Михайловна! Не закрывай солнца!
Борщева погрозила пальцем Шмакову, и он угомонился, по чему Ната заключила: эта женщина не зря произведена в офицеры.
Едва Галина Михайловна повела кверху руками, зрители затихли. Нате показалось, будто «Галчата» запели в голубом небе. Вначале едва уловимо, словно где-то очень высоко, выше гор, потом опустились. И вот уже детские голоса будто раскатились по земле, по сухой осенней траве, под крыльями самолетов — нежные, звонкие, чистые, как небо.
Галина Михайловна неуклюже помахивала на виду у детей расслабленными пальцами. И неожиданно запела вместе с ними:
Кто-то под крылом ЯКа, на котором сидела Ната, начал подтягивать. И еще где-то на флангах стоянки самолетов тоже подхватили песню про казака Голоту. И потом все подхватили припев.
Ната тоже запела, но скоро смолкла, незаметно удалилась и вышла к стартовому командному пункту, туда, где стоял Анохин, и не увидела, пожалуй, самого интересного, самого волнующего. Того, как Старчаков вскочил на грузовик, как он обнимал детей, своих и чужих, и поцеловал Галину Михайловну. А Тюрина потом с ответным поцелуем озорно крикнула, обращаясь к зрителям: «Мировой у вас комиссар, соколы!»
Анохин, похоже, концерт вообще не слушал. Он теперь совещался о чем-то серьезном, поняла Ната, с комэской. Они прохаживались метрах в двадцати от стола руководителя полетов. Говорил чаще Анохин с той горячностью, с какой он Нате вчера объявил: «Сами тут развлекайтесь как хотите, черт с вами!»
Если бы Ната знала, о чем совещался Анохин с Парамоновым и как нелегко было им при каждой встрече возвращаться к одному и тому же разговору о выпускниках школы, к разговору, поднятому Иволгиным, она не стала бы подходить к Анохину со своим неотложным вопросом. Не стала бы ждать, когда Анохин освободится, несмотря на то, что он ей сейчас был очень нужен.
После вчерашнего Нате не хотелось больше ни минуты оставаться в квартире полковника. Она не знала, куда деваться от стыда, и сегодня к утру твердо решила: не ехать ни в какую там долину. Как только поднимется Валюха, собрать свои вещички и бежать куда угодно. Евгений Александрович звал ее на всю жизнь. А она?..
«Прогнал и хорошо. Ну и прекрасно! — повторяла Ната, дожидаясь, когда Анохин освободится. — Ну и хорошо. Это даже к лучшему». Ната шла просить Анохина устроить ее у летчиков в должности фельдшерицы. И уже не жалела, что послушалась утром Ильиничну. Это старуха уговорила Нату ехать в долину. Ильинична, кажется, обо всем догадывалась. Проводив рано утром сына, она подсела к Нате. Та лежала в постели, осунувшаяся, с сухими от бессонницы глазами.
— Сон мне, Наталья, приснился, — начала с материнской строгостью, — будто вы с Евгением поженились. Только чего-то не по-людски. Украдкой от всех. И так мне было больно за вас!.. Но я дурным снам не верю, — поспешила Ильинична успокоить Нату, заметив, что она отвела в сторону взгляд. — Не верю, нет. — И захлопотала: — Господи! А чего же ты до сих пор лежишь? Евгений обещал прислать за вами машину. Поезжайте с Валюхой, непременно поезжайте слушать «Галчат». Я их слушала. Со слезами слушала. Вот уж поют… Вставай, Наталья. В дороге развеешься. На тебе лица нет. — И поплелась будить Валюху. А потом сама, собирая их в дорогу, весело сказала: — Подышишь, Наталья, горным воздухом и поправишься. Много ли молодому надо.