Анохин ее заметил и подошел сам.
— Понравился концерт, Наталья Валентиновна?
То, что Анохин начал с этого, насторожило Нату и обрадовало. Поблагодарив за предоставленную возможность послушать «Галчат», она сама напомнила о вчерашнем с намерением не сковывать себя в дальнейшем разговоре ожиданием того, что он ей напомнит.
— Я вчера без вас, правда, выпила. Вот и…
— Нет, это неправда! — строго прервал Анохин. — Но об этом поговорим дома, — добавил он уже ласково. — И о многом другом. Хорошо, Ната?
В ней что-то дрогнуло от его ласковости, горячо подступило к горлу. Ната замолчала, раздумывала, как ответить, чтобы не обидеть его и не унизить себя.
Все решил близкий выстрел из ракетницы и голос Парамонова.
— По-о самолета-ам!
Ната испугалась: сейчас улетит и Анохин. Улетит, не выслушав, с чем она шла к нему. И решит: Брагина тут, в степи, лишь затем и искала с ним встречи, чтобы узнать, как теперь полковник настроен к бедному отставному солдату.
Скороговоркой изложив свою просьбу, Ната тяжело перевела дыхание и спокойно стала пояснять, почему она решила остаться в долине.
— На старте нужен фельдшер. А у меня… Вы ведь, Евгений Александрович, знаете…
— Медицинские курсы, — понимающе кивнул Анохин. — Однако фельдшеров подбирает начмед, Ната.
— А вы начальник школы. Ваше слово закон тут для всех.
Анохин натянуто заулыбался:
— Хорошо. Поговорим дома.
— Сейчас, товарищ полковник. Не хочу снова штурмовать зубастые ущелья.
— А как ваше бегство воспримет Ильинична? — поспешно спросил он, не найдя слов более убедительных.
Ната заколебалась, потупила взгляд. Но Анохин, занятый своими мыслями, не заметил этого. И Ната, помедлив, сказала:
— Ваша мама добрая. Она все поймет. Я ей напишу.
Анохин знал характер Брагиной и как раз думал:
«Если Брагина к чему-то устремилась, остановить ее может лишь приказ». А в таком деле он приказать не смел.
— Ладно. Оставайтесь. Распоряжусь.
И тотчас сел в свой ярко-красный самолет, взвился над горами и подался на север.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Заканчивались светлые дни. Еще в конце ноября над долиной стали грязные отары облаков. Они прилипали к горам и, разбухая на глазах, заволакивали холодеющее солнце.
Пробивать облака разрешалось только опытным инструкторам. Курсанты обычно ныряли в манящие голубизной разводья, которых оставалось все меньше, как и дней уходящего года. Однако гул самолетов в долине не спадал ни днем, ни ночью. В ненастье лишь опускался ниже, вроде бы стлался у самой земли, и оттого делался глуше, тоскливее, будто у самолетов под слоем дюраля билось живое сердце, чувствительное к сырости.
Хотя и победным был уходящий год и уже угадывался близкий конец войны, Ставка Верховного командования не снижала плана выпуска летчиков. Не давала она скидок и на погоду.
С аэродрома Особой эскадрильи по-прежнему раз в неделю поднимался «Дуглас», увозя в боевые полки новое пополнение.
Поточная — «поточно-зажимная» система, введенная капитаном Парамоновым, себя оправдывала. Заключалась она в том, что курсантам, почему-либо вырвавшимся вперед по программе, давали зеленую улицу. Затем брались за остальных. Но тоже сообразно системе. А на очереди уже числились парни, присланные из других учебных эскадрилий. Даже уход с поста комэски не мог нарушить строгого ритма работы этого своеобразного конвейера. И лишь в том случае, если выбывал из строя инструктор, в конвейере образовывалась брешь — тревожная для всех его звеньев.
Когда курсант случайно сбил в воздухе Шмакова, своего учителя, он и трое его товарищей оказались в положении пасынков. Борщева, занятая своим делом, выполняла с каждым не более одного полета в неделю, лишь бы поддержать в учлетах чувство воздуха. И те бессменно несли службу в команде аэродромного обслуживания. К счастью всех четверых, недолго. Со стажировки вернулся Иволгин, Борщева ему поручила опеку.
До конца года Иволгин подготовил еще пять летчиков, сам ввелся в строй к полетам ночью и работал теперь и ночью. Он был загружен настолько, что не мог выкроить из распорядка времени — ответить на письмо матери. Мать его вроде не понимала того, что война еще не кончилась. В каждом письме звала сына домой в Кропоткин и неизменно с обидной придирчивостью спрашивала: «Может, он забыл родной дом, может, женился на басурманке, и мать для него давно отрезанный ломоть, старуха с чужого двора?».