Дверь в землянку Борщевой была распахнута настежь. Из нее на улицу волнами выкатывался розоватый пар, окрашенный в этот цвет светом большой керосиновой лампы.
Борщева стояла у корыта, купала сына. Иволгин, ступая впереди Шмакова, бесшумно спустился по ступенькам и замер на пороге. Он привык видеть Полину в кирзовых сапогах, шлемофоне, комбинезоне. Сейчас она предстала перед ним босая. В том же своем выгоревшем летном комбинезоне, но с высоко подобранными штанинами и закатанными рукавами. Прилипшие ко лбу пряди коротко подстриженных волос, сильные белые руки и такие же белые икры ног неузнаваемо преображали Борщеву, и трудно было поверить, что эта молодая милая женщина весь прошедший день провела в небе, наравне с мужчинами.
Она из ковша поливала сына, лицо ее было задумчивым. Чувствовалось — делает Борщева одно, а думает о другом, о чем-то далеком.
Борщенок, как называли ее сына летчики, сидел в корыте и шлепал по воде темными, как и у матери, ладошками. Он первый заметил гостей, обрадованно закричал:
— Чо ты, Толя? Чо? Шахар принес?
Борщева живо, словно ее ущипнули, оглянулась.
Иволгин козырнул.
— Разрешите войти, товарищ командир?
— Командир… — с грустной усмешкой скривила она губы, застегнула на груди комбинезон и тряхнула головой, откидывая со лба волосы. — Входи, входи. Жду! — И здесь увидела на пороге Шмакова. — А что это за дикарь?! — Взгляд ее вмиг посуровел, тонкие брови полезли кверху. — Кру-угом, бесштанный лейтенант!
Шмаков не успел раскрыть рот, как Борщева выплеснула на него оставшуюся в ковше воду, после чего Шмаков исчез, а женщина с тем же суровым блеском в глазах принялась отчитывать младшего лейтенанта.
— А ты куда смотрел? Совсем обнаглели…
— Да подожди ты! — мягко вставил Иволгин. — Подожди, командир, не кричи. Я не ругаться пришел — по делу. И проститься.
— Проститься? — Она сразу стихла, вытащила из корыта ребенка, обтерла полотенцем, показала Иволгину на табуретку, сама с ребенком на руках уселась на кровать. — Значит, «утка» подтвердилась? Что ж, поздравляю, Толя. Когда?
— Завтра утром. «Дугласом», который должен прийти за выпускниками.
Борщева заметалась по комнате.
— Поздравляю, поздравляю… Зови Михаила. Чай будем пить. Ладно уж… Зови. Найду ему что-нибудь прикрыть пузо.
— Спасибо, командир, — остановил ее Иволгин. — Чай распивать нет времени. Есть срочная и неприятная работа. — Он рассказал, какая именно.
Приведя себя в порядок, Борщева запеленала сына в солдатское одеяло и следом за Иволгиным выскочила на улицу.
— Иди. Я сейчас, — сказала она, уходя в сторону. — Сдам Костика Фаине Андреевне и приду.
Но, сделав несколько скорых шагов в направлении самолетного ящика, фанерной квартиры Парамоновых, в единственном окне которой еще горел свет, Борщева круто развернулась, догнала Иволгина и с какой-то нервной горячностью не то сказала ему, не то подумала вслух:
— Ладно. Костик мне сейчас не помешает. Даже поможет митинговать. — Так, с ребенком на руках, она и появилась перед выпускниками, выстроенными старшиной Зоркой под фонарем возле штаба.
— Товарищи офицеры, — начала Борщева с ходу. — Я знаю, о чем каждый из вас сейчас мечтает. Куда стремится. Однако один из вас должен остаться здесь. Занять место инструктора. Может, на месяц. Может, до конца войны. Такой приказ. Желающий — два шага вперед.
В строю стояло двенадцать парней в новеньких гимнастерках с лейтенантскими погонами. Все двенадцать разом опустили головы. Тогда Борщева, хмуро сводя брови, обратилась к сыну:
— Костик, видишь? Эти ребята теперь на нас и глядеть не желают. — Она легонько тряхнула суконный конверт с сыном, после чего Костик, уже дремавший, открыл глаза и тоже подал голос:
— Чо, Полина, — он лишь так, подражая взрослым, называл мать. — Чо, Полина? Чо?
И тут все двенадцать парней зашевелились. Они по-ребячьи, украдкой подталкивали друг друга, переглядывались. Только Борщева не стала ждать исхода этой жеребьевки.
— Вы! — шагнула она к одному из них и ткнула в грудь пальцем. — Вы, товарищ лейтенант. Два шага вперед!
Лейтенант подчинился, но посмотрел при этом на Борщеву такими злыми глазами, что она невольно отшатнулась. А молоденький, одетый с иголочки офицер, заметив на ее лице нечто вроде испуга, сам испугался и заговорил так, как он наверняка бы сказал женщине, только женщине с ребенком, которой хотел, но не мог ничем помочь:
— Я не могу остаться, товарищ командир звена. Фашисты надругались над моей сестрой, сожгли дом. Поймите, пожалуйста. Я прошу…