— «Беркут тринадцатый!» Я — «Тюльпан». На точку. Немедленно на точку. Как поняли?
Он понял. А вскоре, увидев под собой недалеко от железнодорожной станции медленно расплывающееся по белому полю черное пятно, понял и то, куда девался его дерзкий «противник». Но он еще долго стоял над тем местом в вираже, не веря в случившееся.
Впервые за много лет Иволгин с неохотой и с каким-то отвращением к себе и к своей машине возвращался на землю…
Комиссия, расследовавшая причины катастрофы, записала в акте: «…летчик-инструктор в «воздушном бою» создал перегрузку, с которой курсант не справился».
Анохин вызвал младшего лейтенанта познакомить с результатами расследования, а после спокойно объявил приговор.
На летный состав эскадрильи заготовили представления к очередному воинскому званию. Анохин лишил Иволгина еще им не полученной звездочки.
Иволгин все это выслушал с покорностью обреченного. Хотя ему хотелось возразить. Ведь не он же в действительности, не летчик-инструктор, а сам курсант себе создал перегрузку, с которой не справился.
Иволгин казнился другим. Зачем посмотрел на горы? Почему именно в ту секунду отвернулся от Самсонова? Почему не скомандовал ему своевременно: «Отпусти ручку». Он должен был все видеть. Должен был, черт возьми! Если не видеть, то почувствовать надвигавшуюся катастрофу! На то он и инструктор по технике пилотирования в воздушном бою. Должен, должен!
Под тяжестью своих обвинений Иволгин обмяк, ссутулился. Анохин подошел к нему.
— Вы, товарищ младший лейтенант, не согласны?
Иволгин медленно выпрямился.
— Так точно, товарищ полковник! Если ваши выводы верны, тогда, выходит, я преднамеренно загнал человека в землю. Так разве же такое преступление стоит одной маленькой офицерской звездочки?..
— Логично, — перебил полковник и посмотрел ему прямо в глаза. — Логично, Иволгин, — и начал закуривать… — Я подумаю…
Сразу после похорон поздно вечером Борщева собрала в столовой комсомольцев. Катастрофа в ее звене, первая в эскадрилье при Парамонове, потрясла Борщеву.
На кладбище к ней, петляя в толпе, протиснулся Борщенок. Он вскинул удивленные глаза и спросил робким шепотом:
— Полина, чо? — Это его обращение к матери по имени всегда вызывало усмешку.
Борщева и сейчас, поднимая сына, скорбно усмехнулась ему, тоже шепотом сказала:
— Дядя погиб. Вот чо, Костик.
Увидев в толпе Фаину Андреевну, Борщева подошла к ней и, опуская сына на землю, попросила:
— Уведи ты его отсюда подальше, пожалуйста…
Борщева и Старчаков намеревались обсудить на комсомольском собрании дело Иволгина на следующий день, в более спокойной обстановке. Старчаков даже настаивал на том, чтобы не летать завтра, устроить техдень — пусть курсанты опомнятся после похорон.
Но Парамонов на это ему ответил:
— Никаких завтра, Федор Терентьевич! И сегодня же раздать кому что положено за происшествие. А завтра нормальный рабочий день. И больше ни слова о том. Незачем заострять, людей травмировать непоправимым.
Иволгин первый явился в столовую. Выпил полграфина воды прямо из горлышка, сел на самом видном месте и уронил на грудь голову.
Скоро он почувствовал рядом твердое плечо Шмакова. Оно было необычно теплым, и у Иволгина стал проходить озноб.
Когда избрали президиум, председательствующий, из молодых инструкторов, с робостью и длинно объявил:
— Слово по делу комсомольца Иволгина предоставляется секретарю организации лейтенанту Борщевой.
Борщева сидела тоже за столом президиума. Но она и головы не подняла. И все вроде ждали, не она одна, вот кто-то войдет еще и выдаст всем, не одному Иволгину. И этим «кто-то» оказался Старчаков. Только он не вошел. Старчаков находился тут же в столовой, он живо поднялся и заговорил о том, что в комсомоле не место людям, преступно нарушающим летные законы. Намек его каждому был понятен, но не вызвал никакой реакции в зале, разве что стало еще тише. И в этой тишине Иволгин почувствовал, как вдруг похолодело плечо Шмакова, и услышал его приглушенный голос:
— Прошу уточнить, товарищ майор. Какие летные законы нарушены?