— А я не прошу, я приказываю! — повысила Борщева голос. — Мне фашисты тоже жизнь исковеркали. Однако терплю. Служу, где поставили…
Наблюдая за этой сценой, Иволгин взволнованно покусывал губы. Он стоял в стороне. Не дожидаясь финала, ковырнул носком сапога землю и ушел в землянку отдыхать.
Примерно через полчаса в землянку инструкторов вскочила Борщева.
— Дрыхнешь? — спросила она веселым шепотом Иволгина, найдя его на нарах. — Не вставай, не вставай, Толя. Убедила хлопца. Дрыхни. Может, там Костю, моего благоверного, встретишь — привет.
Иволгин приподнялся на локтях, проводил Борщеву взглядом до выхода.
Прежде чем закрыть дверь, она постояла па пороге, заслонив по-спортивному стройной фигурой глянцевый лоскут неба, точно решала: куда ей с ребенком идти теперь.
Иволгин дотронулся до плеча Шмакова. Тот лежал рядом и, делая вид, будто спит, с присвистом похрапывал.
— Не притворяйся… Ну, как Полина тебя, бесштанного? Говорил ведь.
— Отстань, — недовольно трепыхнулся Шмаков. — И смотри, адрес наш не забудь.
Иволгин помолчал и снова шевельнул друга, теперь сильней.
— Вот это женщина! Командир, летчик, мать, жена, наш комсомольский вожак — и хотя бы хны! Нам бы с тобой столько забот, Мишка, пришлось бы носить подтяжки. Туфли бы Полине на высоких каблуках вместо кирзачей да хорошее платье вместо выгоревшего комбинезона — выглядела бы не хуже Фаички Парамоновой…
— Ты письма-то шли нам, шли, — ладил Шмаков свое.
— Я ему про Фому, а он про Ерему.
— Спи, Ерема. Скоро светать начнет. Спи.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Высоко над горами в выходном воздушном коридоре долины к «Дугласу» слева и справа попарно прибилась четверка ЯКов. Их появление для Иволгина не было неожиданностью. Он раньше знал: сколько самолетов и кто из летчиков будет эскортировать, провожать выпускников.
Из пилотской кабины двухмоторного транспорта, где нашлось место и ему, Иволгину, можно было легко разобрать номера машин, разглядеть летчиков. Ближней справа шла Борщева. Она озорно подмигнула и, похоже, спросила: «Ну, как тебе, Толя, там, в летучей барже? Терпишь?»
На границе аэроузла, над северным склоном голых ребристых гор, ЯКи дали залп из пушек и, косо вывертываясь на спины, потерялись в выморенном зноем небе.
Совсем недавно Иволгин сам таким образом салютовал отправлявшимся в боевые полки молодым летчикам. Вспомнив об этом сейчас, когда скрылись ЯКи и пропало с глаз облако пыли, поднятое ими при взлете, младший лейтенант печально сморщился. Он неожиданно почувствовал себя одиноким, опустошенным, словно его в конце-то концов за грехи выгнали из родного дома. Натянув до бровей старую с самотканным «крабом» фуражку, Иволгин все поглядывал в ту сторону, где осталось учебное летное поле Особой эскадрильи Синеморской школы.
Раньше, всего какой-то час назад, ему казалось: в мире нет ничего постылее долины Копсан с ее высоким, нестерпимо жарким солнцем и работы летчика-инструктора. Иволгин с плохо скрываемой радостью прощался со всем тем, что на протяжении трех лет иссушало ему душу. И теперь, печально морщась, старался понять, чего же ему стало жаль? Что же он терял такое, без чего не мог спокойно смотреть вперед? И только вперед. ЯКи, боевые самолеты? Так на фронте его ждут такие же точно. Просторы долины? Но ведь летчику везде просторно. Друзей он терял. Старых друзей. И, очевидно, поэтому долго не мог успокоиться. А возможно, боялся фронта? Возможно, что все его прежние порывы, часто безрассудные, стоившие офицерской звездочки, уйти в боевой полк, его рапорты начальству с просьбой направить на фронт были ложным патриотизмом? И бунтарствовал он для вида? Возможно так? Ведь умереть он не хочет. Он еще, собственно, и не жил. И видел-то он жизнь и свою Родину больше через борт самолета. С пятнадцати лет, с планерного клуба, чаще сверху, скользящим взглядом он смотрит на родную землю. Нет. Умирать он не собирается. Рановато. Так что же? Может, отказаться от боевой стажировки? Не-ет…
Здесь лицо Иволгина зарозовело от внутреннего смеха. Рассмешил Иволгина такой поворот собственных мыслей. И если и держало его еще что-то в разладе с действительностью, так это только сомнения профессионального порядка: «Смогу ли я, — думал он, — встретить врага, как учил тому других?» И еще его неотступно терзал один вопрос: кто выхлопотал боевую стажировку? Все-таки кто? Не Ворошилов же, в самом деле, о нем побеспокоился.
Когда в жарком туманном мареве потерялась долина, Иволгин протиснулся между пилотских кресел, посмотрел через остекление кабины вперед.