На прием к Лотоцкому неохотно являлись лишь те, кто придумывал себе болезнь: получить освобождение от работ и нарядов. Симулянтов он распознавал безошибочно и вылечивал тут же тем, что заставлял раздеться и, осмотрев, давал порошок, к нему пятнадцать капель воды, строго отмеренных пипеткой, и заставлял выпить. Порошки для симулянтов он приготовлял сам из сухих, мелко тертых стеблей полыни и носил с собой в банке из-под американской тушенки.
Прочтя записку Парамонова, Лотоцкий озадаченно хмыкнул. Он прекрасно знал: на языке авиаторов «чудить» при посадке — это серия грубейших «козлов», взмывания, высокие выравнивания самолета над землей и все вытекающие из этого положения, опасные для жизни пилота и машины.
Лотоцкий решил вначале сам проверить зрение курсанта. Ему показалось невероятным то, что Прянишников, курсант-выпускник, оторванный от истребителя в конце учебы, не проявляет никакого беспокойства.
Поставив его в кабинете в углу возле окна, Лотоцкий взял только что им полученную газету «Красная звезда», отошел к двери.
— Ну, Пряник, давай исповедоваться. Шё это такое? — спросил он, подтянув развернутую газету за углы к своему длинному подбородку.
Курсант улыбнулся.
— Газета, товарищ подполковник.
— Правильно! Так шё ты газету видишь, а землю, такую большую, не видишь? А какая — прочти.
Улыбка мгновенно сошла со сжатых губ экзаменуемого. Он долго всматривался, щурился, опять широко раскрывал глаза, силясь разглядеть хотя бы начальные буквы слов, но все напрасно. И как бы только теперь поняв, что он плохо видит, в отчаянии развел руками.
Лотоцкий — тоже.
— Да, Прянишников, плохи твои дела. Тебе теперь прямая дорога в обоз.
Другой бы курсант тут не смолчал: без пяти минут летчика списывают в обоз, списывают перед самой отправкой в боевую часть, на фронт. А этот, заметил Лотоцкий, только весь как-то внутренне затаился, уставясь в пол.
Подходя ближе, начмед свернул газету, сочувственно вздохнул.
— Ну шё ты раскис, парень? В обозе тоже есть место подвигу, были бы герои… А слышишь ты как? Меня сейчас хорошо слышишь?
Курсант кивнул. Лотоцкий отошел на прежнее место.
— А так?
— Отлично слышу, товарищ подполковник.
— И все-таки давай проверим слух. Закрой одно ухо. Отвечай быстро…
Понизив голос, Лотоцкий почти слитно произнес четыре слова:
— Каша, Маша, Саша, наша…
«Наша» — он взял из газеты, которую держал теперь сложенной вчетверо. Этим словом начинался заголовок передовой статьи.
Курсант повторил громко, без запинок.
— Хорошо! — сказал Лотоцкий, глядя уже только в газету. — Закрой другое ухо… Наша… Армия. Гонит. Фашистов…
В последних трех словах он членораздельно назвал лишь первые буквы. Если бы курсант не видел, то, по логике, должен был замолчать. Но он не замолчал. Начмед скоропалительными действиями втянул того в психологическую игру, и курсант, потеряв контроль над собой, тоже скоропалительно, автоматически, прочел до конца заголовок передовой: «Наша армия гонит фашистов с Советской земли».
— Вот и все! — после убийственной паузы произнес начмед, промокая газетой выступивший на лбу пот. — И слышишь ты, и видишь отлично. А куда тебя теперь определять, не знаю. Обозу тоже не нужен такой пряник. Почувствовал скорый конец войны? И решил не рисковать собой, свалять дурака. Так, да? Я это сразу понял, парень.
Лотоцкий не стал слушать курсанта, принявшегося его умолять со слезами ничего не сообщать в часть. Ему были противны его мольбы.
— Шё ты ко мне пристал? — отмахивался старик от симулянта. — Ты теперь можешь обозвать подполковника Потоцкого Иудой. Но тут подполковник Лотоцкий себе не товарищ. Отстань, ради бога!
Возвращаясь в подразделение, Старчаков, прежде чем отправиться на вокзал, завернул к Потоцкому.
— Ну, как наш больной? — входя в кабинет, спросил он с тяжелой мрачностью на лице.
— Уже здоров, товарищ майор. — Начмед рассказал, какую болезнь он обнаружил у Прянишникова.
— Судить его. Судить! — не своим, дрожащим голосом завопил Старчаков. — В штрафную мерзавца! — Он налил из крана полный стакан воды, выпил, вытер ладонью губы и поставил стакан на прежнее место, на стол начмеда, рядом с графином, но так поставил, что стакан от удара треснул.
— Погиб Тюрин, подполковник Потоцкий. Да, погиб наш Василий Петрович, железный командир и отличный летчик. Я сейчас от Галины Михайловны. Она получила похоронную.
То был февраль. А в марте, уже в марте, в долине Копсан зазеленел карагач и буйно, как никогда раньше, зацвели тюльпаны. Притом почти все красные. На вершинах гор еще искрился снег, а в долине цвели тюльпаны. Они напоминали довоенный Синеморск: аллеи роз в парках, демонстрации. От этой весны ожидали еще какого-то чуда, перемен в личной судьбе и разное толковали по поводу небывалого урожая цветов.