Работу она бросила прошлой весной, после родов. Сняла фартук официантки и больше не надевала. Теперь без ее рук обходились в летной столовой. И жила она лишь заботами матери и жены. А какая мать, какая жена не хочет, чтобы в небе летали одни птицы, а если и самолеты, то невысоко, небыстро, без крутых поворотов, а главное, без начинки, таящей в себе смерть.
Из газет, тех, что до нее доходили в эти дни, Фаина Андреевна знала: советские пехотинцы бьют немцев уже на вражеской земле, а наши летчики господствуют в небе. В эскадрилье она видела много новых людей, прибывших на пополнение не откуда-нибудь, а с передовой. Все это вселяло надежду на то, что скоро раздвинутся горы и люди, упрятанные за ними, снова увидят большой мир. Она в это верила и недоумевала: почему эскадрилья по-прежнему охвачена летной лихорадкой?
Откуда же ей было знать, сколько летчиков, хороших летчиков, сгорело в российском небе прежде, чем оно опять стало нашим от Белого моря до Черного. И что эскадрилью капитана Парамонова и после того, как наступит мир, еще долго не будут отводить на отдых.
Мучили ее неразрешимые «почему». «Почему раньше летали только днем, а теперь и ночью? Днем даже с двух стартов? Даже с трех?» Правда, третий старт не беспокоил Фаину Андреевну. Там обучали рулежке на старом-престаром самолете с двумя кабинами. Эта машина, с облупившимися крыльями и смешной для ее вида надписью на фюзеляже «Умираю, но не сдаюсь», бегала взад-вперед вдоль дороги, ведущей на станцию. Она и бегала-то неохотно: виляла хвостом, словно он у нее отваливался, со скрипом в суставах, часто чихая и как-то по-старчески надсаженно закашливаясь.
Беды Фаина Андреевна ждала оттуда, где самолеты взлетали и садились каждую минуту. Потому тюльпаны ее не радовали. В том, что они рассыпались по всей долине и в большинстве своем красные, Фаина Андреевна видела дурной знак, плохую примету, ЧП, какие случались при капитане Тюрине.
Не смея ни с кем поделиться мыслями и не зная, чем отогнать навязчивое предчувствие беды, Фаина Андреевна уходила от тревог в заботу о детях, в думы о скором возвращении в Синеморск.
«А там я Парамонову скажу, — мысленно грозила она, — там я ему скажу: достаточно, Герман. Нам с тобой растить дочь. Пусть теперь другие с твоё полетают».
В это солнечное мартовское утро Фаина Андреевна проснулась с головной болью. Кроме Фаины Андреевны, некому было присмотреть за сыном Борщевой и дочерью Наты Брагиной. Давно пришла пора идти за ребятишками — одевать их, кормить, а Фаина Андреевна как-то до сих пор не подумала об этом.
Дети прибежали к ней сами. Мальчику в феврале исполнилось три года. Девочка была постарше: худенькая, кудрявая, с большими черными, как у матери, глазами. Она первая перелезла через высокий порог. Борщев, обозлясь, швырнул в нее пилотку, которую он, подражая летчикам, носил набекрень.
— У-у-у, Валька!
Борщенок был толстоват, кривоног, уступал Вальке в беге.
Уже начало припекать солнце. В самолетном ящике, обитом войлоком, резче запахло овчиной. Накормив детей, Фаина Андреевна повела их на улицу. По обыкновению, утром она навещала Машу Борисову, с которой развеивала скуку однообразно протекавших дней и делила заботу о детях.
Маша недавно родила, тоже девочку, и на люди не выходила. Выполняя режим, предписанный фельдшерицей, Маша и гостей принимала, лежа в постели.
Борисовы жили на окраине городка, там, где замыкались дороги гарнизона, в небольшой землянке.
Взявшись за руки, дети шли смирно. В середине на тоненьких, еще шатких ножках ковыляла тепло одетая Джульетта. Спокойная за детей, Фаина Андреевна перевела глаза в степь, туда, где из рыжего заземленного облака выскакивали самолеты, издали похожие на акул. Потом Фаина Андреевна с улыбкой разглядывала орла, парившего высоко над стартом.
Распластанный крестом и словно подвешенный к небу, орел время от времени описывал круги и как-то болезненно встряхивался, если самолеты пролетали близко.
— Да уйди ты от них! — не удержалась Фаина Андреевна, глядя вверх из-под ладони. — Уступи, дуралей. Вот отрубят хвост, и пропала твоя красота…
Орел оставался на месте, а Фаина Андреевна побежала по тропе к детям.
— Костик!.. Валентина!.. Перестаньте!
Костик и Валентина, ухватив Джульетту за руки, тянули ее каждый к себе. Валентина молчала. Костик сердито сопел:
— Моя! Уйди, Валька! Моя!
Джульетта отчаянно визжала.
Фаина Андреевна сказала детям с обидой: