— Как вам не стыдно?.. Вы же мне обещали смирно идти. Все расскажу тете Маше. Она вам не даст морковки.
Маша сама видела эту сцену. Ее кровать стояла возле окна. Под голову больная подмостила две подушки, набитые камышовым пухом, и могла, не поднимаясь, видеть даже то, что творилось на старте.
Маша, невысокая, пухленькая, с вмятинами на бледных щеках, лежа в постели, вышивала гладью. Она отбросила пяльцы, когда вошла Фаина Андреевна.
— Вы бы с ними построже. Особенно с этим басурманом.
Поднимаясь, она поманила Борщенка, и тот с радостью кинулся к ней:
— Чо, Маша?
— Сейчас скажу.
Возле дверей, на загнутом крючком гвозде висел ремень для правки бритвы. Маша показала на него пальцем:
— Подай! Живо! — и поджала губы, когда Борщенок, повинуясь хозяйке, так же послушно стал перед ней на четвереньки. Маша шлепнула его по заднему месту: — Чтоб не проказничал. Вот чо. Больно?
Не меняя позы, Борщенок поднял свалившуюся с головы пилотку, глянул на Машу снизу бойкими круглыми глазами.
— Не-г!
Она шлепнула еще. Борщенок отскочил к Фаине Андреевне, смеясь.
— Теперь дашь морковку?
Тут не выдержала и Маша.
— Не дошло… Ну ладно! — Смеясь, она потянулась к столу, придвинутому к кровати. — Выбирай, Костя. Может, ты еще моим зятем будешь.
Морковки лежали в алюминиевой миске, накрытой вышитой салфеткой.
Маша сдернула салфетку, миску подвинула Борщенку.
— Бери на все свое войско. И гуляй… Вон в тот угол. Рисуйте, читайте. А вы присаживайтесь, Фаина Андреевна… Да вы прямо на кровать, тут мягче. И все видно… Тюльпанов нынче сколько! Мой Сашка говорит — это к свадьбам. И я так думаю… Грызите морковку, — Маша выбрала гостье покрупнее, себе взяла помельче, откусила половину с вершка и продолжала:
— Наталья Валентиновна советовала есть морковку. От нее кровь образуется, Фаина Андреевна. Берите еще. Сладкая! Ох и погуляем в этом году на свадьбах. Вот прихлопнут Гитлера, и пойдут свадьбы. Все наши холостяки женятся. Скорее бы уже. Тогда не станут мне подмаргивать. Жены им зенки направят быстро. Сразу поймут, черти, куда смотреть надо.
Близко пронесся самолет. Мощным гулом тряхнуло землянку. В кружке дребезжаще забилась ложечка. Хозяйка сердито поморщилась:
— Должно, мой озорует. Носит его тут. — Маша приподняла край простынки, которой была прикрыта люлька, и опустила. — Хоть бы шевельнулась, Александровна… Спит, как ни гудят. Зато если вдруг стихнут, так и проснется. Чего бы понимала… Чудеса, Фаина Андреевна, правда? Гудят — спит. А стихнут — будто кто шилом в спину… Это мой пролетел под окном, — убежденно добавила Маша. — Вот еще мое горе. Ревнует меня Сашка. Потому и прилетает под окошко. А чем я виновата, что холостяки мне подмаргивают? Воспитывай, говорю ему. Ты ж командир. Целым звеном ворочаешь. Воспитывай подчиненных, чтоб на командирских жен не засматривались.
Эго Фаина Андреевна слышала не впервые. Но не возражала. Маша, молоденькая женщина, сама горе себе придумывала. Видно, ей казалось: ссоры в семье обязательны, как и дети. Никто ей не подмаргивал. Придумала, чтобы пощекотать нервы мужу, да и сама поверила.
Подумав так, Фаина Андреевна ближе придвинулась к хозяйке. Та бросила в рот остаток морковки, откинулась на подушки, сочно похрустывая.
Выждав минуту, Фаина Андреевна спросила:
— Имя девочке уже выбрали?
Маша живо поднялась. По одному этому движению Фаина Андреевна догадалась: «Нет, еще не выбрали. Сейчас посыпятся очередные жалобы на мужа». Она не ошиблась.
— С моим выберешь! Все еще зовем по отцу — Александровной.
Маша горестно вздохнула и разрыдалась:
— Марией он называть не хочет. А я не желаю называть Сашей. Не хочу! Хватит в доме одного Саши. Да и чего ради уступать. — Помолчав, Маша неожиданно с веселыми искорками на мокрых от слез глазах сказала: — Я мучилась. По сей день страдаю… Чего ради мне ему уступать, Фаина Андреевна, правда?
— Правда, — кивнула Фаина Андреевна, обнимая хозяйку. — Правда, милая, правда.
Фаине Андреевне нравились в этой простодушной женщине ее слезы. Они напоминали слепой дождик: брызнули — и опять в глазах солнечно.
— Смотрите, сейчас бабахнут! — глянув в окно, уже по-ребячьи радостно, воскликнула Маша.
Дети, толкаясь, подбежали к кровати и тоже уставились в окно.
Два истребителя, хороню видные на фоне гор, пикировали в ту часть долины, где комендант аэродрома вычертил на земле в натуральную величину и сверху посыпал мелом контуры немецких «юнкерсов».
— Из пушек сейчас бабахнут, — уточнила Маша. — Залпом. — Она все знала, нетерпеливо завозилась, забыв, что у нее режим, сама подняла на кровать детей.