— Чо, Толя, ты чо? Догоняй меня. С Валькой я больше не играю. Она трусиха.
— Довольно чирикать, — не выдержала мать. До этого она спокойно, со стороны следила за сыном и даже радовалась его проделкам.
— Слазь, Костя! — Она повысила голос. — Не то всыплю.
— Не-г! — весело дернулся малыш на ветке. — Не-г! Хочу играть в ловитки.
Борщева велела всем расходиться и сама пошагала прочь.
Оставшись один, без внимания, Борщенок медленно спустился на землю.
— Не бей, Полина, — умоляюще посмотрела Фаина Андреевна на Борщеву, когда мальчик, подбежав к матери, уткнулся лицом в ее колени. — Не бей, пожалуйста.
— Добрая ты тетка. — Борщева тяжело усталой рукой сняла шлемофон, вспушила влажные волосы. — Очень добрая. Ну что ж… Уговорила! Но за это, — она скупо усмехнулась, — за это ты возьмешь к себе Костю еще и на ночь. С Валькой они никак не ладят. Наталья злится. Вижу, злится. А ей тоже надо выспаться. Ну-ка поторчи день на солнце. Я бы от такой работы давно загнулась. Возьмешь?
— Тебе не стыдно меня об этом просить? Возьму, конечно.
— Забирай. А я пошла спать. Германа жди часов в одиннадцать. Я посплю и подменю его на старте. — Борщева расправила плечи, щелкнула каблуками. — Разрешите идти, товарищ тетка?
Не слушая больше ее, Фаина Андреевна грустно заметила:
— Полина, хотя бы уж ты отдыхала по-человечески. Ведь ты же женщина.
— Да? — Борщева рассмеялась. — А ведь верно. Женщина! Забыла! И жена. Я снова, Фаечка, жена. А то совсем себя вдовой считала.
Она достала из нагрудного кармана комбинезона сложенное треугольником письмо, развернула и принялась бойко читать откуда-то с середины: «Вчера в прицел видел Берлин. Красивый большой город пускает пузыри».
— От Кости? — несдержанно вскрикнула Фаина Андреевна. — От Кости?!
Борщева прижалась к ней со слезами радости на глазах.
— Нашелся Борщев. Пишет — в плену был. Но вовремя смылся на подвернувшемся немецком самолете. И вот еще что пишет, — она вытерла глаза, снова начала читать: — «Конец нашей разлуки близко. И будешь ты царицей мира, владычицей семи морей. А летать за тебя пошлю сына…» Стихами заговорил после плена.
Заталкивая письмо обратно в карман, Борщева задумчиво сдвинула брови:
— Борщев трепаться не любит. Ты его, Фаечка, знаешь. Сделает он меня домашней царицей. Только не смогу я без этого…
На аэродроме ровными линиями загорались фонари «летучая мышь». К ним со стоянки вереницей тянулись ЯКи, помигивая бортовыми аэронавигационными огнями.
Широко разведя руки, словно она собиралась обнять все, что видела в сумерках, Борщева продолжала:
— Не смогу, наверно. Без Борщева обходилась. А вот смогу ли я жить без этого? Посмотрим. То, что горит Берлин, — еще не победа. У нас половина страны горела… Пусть Борщев вначале войдет в Берлин. А там посмотрим.
Она подхватила на руки сына.
— Ну, Константин Константинович, будешь еще безобразничать?
— Не-г!
— Смотри. Напишу отцу. Нашелся твой отец. Слава богу!..
Дойдя до своего дома, скрепленного в углах железными скобами, Фаина Андреевна остановилась, перевела глаза в темнеющее небо. Ее привлекли там волнистые туманные полосы, оставленные самолетами. Они напомнили ей седые пряди в волосах Борщевой.
Фаина Андреевна показала в небо детям.
— Следы крыльев! — Дети уже зевали. Но Фаина Андреевна настойчиво повторяла: — Это следы крыльев, дети. Следы крыльев… И будешь ты царицей мира…
Не договорив, Фаина Андреевна быстро заслонила собой ребятишек, а сама прикрыла глаза согнутой в локте рукой.
В поле, в той стороне, где обычно самолеты садились, выплеснулся большой луч. Он пронизал облачка, дразняще покачался на виду у блеклых вечерних звезд и внезапно, будто столб, подрезанный у земли, рухнул на дом командира эскадрильи. Но уже через секунду луч дрогнул и исчез. Исчез бесследно.
Ослепленная прожектором, Фаина Андреевна с минуту ничего не различала вокруг. Но она слышала, как вышли из столовой летчики и как Старчаков, чей густой голос она узнала бы в любом хоре, кому-то отвечая, произнес:
— Чего тут гадать! Красный цвет — это цвет наших знамен. Боевых знамен. Теперь я могу сказать вам не гадая: победа близко. Очень близко, товарищи, если Борщев уже видел Берлин через прицел своего «Илюшки».