Иволгин брился, когда в землянку заглянул курсант-посыльный:
— Товарищ младший лейтенант! В штаб. Комэска вас вызывает. Срочно!
Срочный вызов в штаб после подъема не сулил ничего доброго.
«Неужели самовольная отлучка в экипаже? Вот и закончил стрельбы… — заволновался Иволгин. — Ну, олени! Теперь комэска весь экипаж отстранит от полетов. Скажет, занимайтесь уставами».
Смахнув с лица загустевшую мыльную пену, Иволгин глянул на себя в зеркало, вмазанное в стенку возле порога, надел комбинезон и, на ходу подпоясываясь, выскочил на улицу.
Светало. На стоянке возле машин уже копошились техники. Оттуда доносилась деловая перебранка.
По дороге к штабу Иволгин чего только не перебрал в голове, прикидывая, зачем его вызывает в такую рань комэска, при этом срочно. Он даже вспомнил все свои старые грехи: различные пререкания с начальством, недозволенные полеты в ущельях гор и на бреющем. И тут внезапно болезненно покривился, вроде о что-то споткнулся. Припомнил свой давнишний разговор с Анохиным. Впрочем, не такой уж и давний. Когда он не согласился с решением начальника школы, его мерой взыскания ему, Иволгину, за гибель Самсонова. И по существу подсказал тому свою меру. И полковник вроде согласился. Сказал: «Логично. Я подумаю». Возможно, сейчас в штабе и ждет его, Иволгина, новый приказ Анохина, после которого придется проститься с авиацией. «Теперь не сорок первый. Выбросить из эскадрильи одного инструктора и заменить другим просто. И если это сделают сейчас с ним — обижаться будет не на кого». Уже на подходе к штабной землянке Иволгин достал папиросу, закурил, сделал подряд несколько глубоких затяжек и хотел кинуть окурок в бочку. Но под карагачем, на месте бочки для окурков, увидел жердь со стрелой. Стрела показывала куда-то за душевую. На ней красным эмалитом вывели: «КУРИЛКА ТАМ». Тогда он загасил папиросу, втоптал каблуком в рыхлую землю под указателем и постучал в дверь штаба.
Большая жестяная лампа светила крупным пламенем и шипела в горелке. Майор Старчаков, согнув спину, обкладывал бачок лампы мокрой тряпкой. Казалось, он весь отдавался этому занятию — заботе, как бы светильник, заправленный бензином, не взорвался, забыл, что в штабе эскадрильи находятся особые гости.
— Вот ваш инструктор. Знакомьтесь, пожалуйста, — сказал Парамонов, когда вошел Иволгин, и, поднимаясь из-за стола, посмотрел в дальний от него угол. Туда, где стоял другой стол — длинный, с чернильницами и следами чернил на нем.
За тем столом сидели трое в песочного цвета форме офицеров Войска Польского — все рослые, худощавые, примерно тех же лет, что и комэска: лет тридцати. Возраст Иволгин определил, подойдя ближе знакомиться. У одного, поручника Сташинского, сильнее, чем у остальных, под матовой кожей проступали острые скулы. От них к подбородку протягивались глубокие, словно шрамы, морщины.
— Поручник Огинский! — живо представился второй, щелкая каблуками и окидывая Иволгина критическим взглядом.
Уловил Иволгин, и как третий, со светлыми, зачесанными на прямой пробор волосами, тоже в звании поручника, — разочарованно помялся за спиной товарищей. Обиделся на него за это втайне и, не дослушав, почему и не узнал сразу фамилию третьего, сам заговорил быстро и громко:
— Офицер Советской Армии Иволгин! — звание свое не назвал умышленно.
Офицеры Войска Польского направлялись на учебу в Синеморскую школу, где они прошли ускоренный курс теории, а в эскадрилью Парамонова — Анохиным. Прежде чем увидеть Иволгина, будущего своего инструктора, они уже знали его летную биографию. Им было не безразлично, у какого русского летчика учиться летать. Об этом они вели откровенный разговор с комэской. И до того как появиться Иволгину, имели о нем определенное, вполне устраивавшее их мнение. Но как только инструктор предстал перед ними живой, похоже, почувствовали себя обманутыми. Летная характеристика Иволгина, представленная им комэской, явно не вязалась с внешним видом инструктора-летчика.
В землянку вошел человек, который по виду больше смахивал на давно служащего неряшливого моториста, чем на офицера-летчика. В истрепанном комбинезоне, нечисто выбритый, Иволгин и не мог не вызвать разочарования у людей, видевших его впервые. А тот уже догадался, зачем его срочно вызвали в штаб, и, хорошо поняв сразу лишь то, что в экипаже у него порядок, а значит, есть возможность сегодня закончить воздушные стрельбы с курсантами, рванулся к Парамонову:
— Разрешите обратиться, товарищ капитан? А своих ребят я куда дену? В резерв? Не получится!