Неприятно было отчасти услышать от Парамонова: «учти», предупреждение о Нате. Улыбки на лице комэски Иволгин не заметил. И опять шевельнул плечами.
— Вы серьезно, Герман Петрович?
— О том, что ты виражишь возле фельдшерицы? Вполне. Это все видят. — Беззвучно смеясь, Парамонов пощупал бачок лампы. Тряпка на ней высохла. Он поднялся, дунул в стекло и в полумраке прошел до порога.
— Ну, чего голову повесил? Вот скоро кончится война… — Вороша свои густые мягкие волосы, Парамонов вдруг спросил: — А с Валентиной Захаровной у тебя как? Пишет?
— Никак. Кончено. — Иволгину не хотелось продолжать этот разговор. Поворачиваясь лицом к командиру, он поспешил сам задать вопрос:
— Как прошли ночные, Герман Петрович?
— Посредственно. Один маршрутный полет не выполнили. Генератор на самолете сгорел. Еще есть вопросы?
Иволгин медленно поднялся.
— Нет.
— Тогда — свободен. Иди прощайся с группой и заводи дружбу с поляками. Общий язык, думаю, ты с ними без словаря найдешь. А в работе будь предельно внимателен. Переучивать людей, Анатолий, труднее, чем учить. Ну, все. Свободен.
Иволгин взбегал вверх по выщербленным ступенькам штабной землянки, когда Парамонов его окликнул:
— Стоп! Зайди к Зорке, получи новый комбинезон. У него есть резерв. Скажи — я приказал. Немедленно получи. Не появляйся перед поручниками в этой робе.
Тем временем совсем рассвело. На стоянке возле самолетов инструкторы занимались с курсантами предполетной подготовкой. Направляясь к своей группе, Иволгин встретился с замполитом.
— Словарь взяли? — спросил Старчаков.
— Никак нет! Мы, товарищ майор, славяне! Договоримся. Разрешите идти?
После комсомольского собрания Иволгин всячески избегал встречи с замполитом. Старчаков это видел. И, словно заглаживая свою вину перед незаслуженно им обиженным лейтенантом, позволял в разговоре с ним некоторые вольности.
— Вначале послушайте, — придвинулся ближе замполит. — Вы вели себя все-таки неосмотрительно. Поляки наши союзники.
— Знаю, товарищ майор. — Иволгин сделал шаг назад. — И румыны теперь наши союзники. Радуюсь этому вместе с вами. Разрешите идти? Времени мало дали.
«Вот нахал, — усмехнулся замполит, когда Иволгин скрылся. — А нахал ли? — тут же спросил себя он, смеясь. — Парню времени мало дали…»
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Полковник Анохин рвался в Москву устраивать свои личные дела. Однако на его запросы, телефонные звонки с просьбой разрешить выезд в столицу отовсюду, куда он ни обращался, приходил одинаковый ответ: понадобитесь — вызовем. Об этом хорошо был осведомлен его заместитель по летной части. Метальников сочувствовал бывшему своему курсанту. В тридцатых годах Анохин только приобщался к авиации и Метальников учил того летать. Сочувствовал, но не совсем разделял его рвение, как, видимо, и товарищи в Москве, те, кто назначал Анохина на должность начальника временно, пока тот оправится после ранения. Они считали: Герои Советского Союза нужны и для работы в тыловых частях. Потому, если и желал Метальников, чтобы Анохина вызвали в столицу, то не без своего расчета. Метальников, душой болевший за Синеморскую, всюду доказывал — пришла пора школе сниматься с якорей. Этот трудный вопрос — возвращения к родным берегам можно хоть сколько-то сдвинуть с мертвой точки, лишь побывав в Москве. О чем и завел он разговор с Анохиным на приеме у него в день приезда поляков. Вернее, уже после приема, когда они только вдвоем остались в кабинете.
Еще в начале их разговора неожиданно позвонили из Москвы. Услыхав в трубке голос знакомого генерала, Анохин шепнул Метальникову:
— Ну, кажется, мои молитвы дошли до бога. — После, сдерживая радостное возбуждение, приблизил трубку к самым губам. — Так точно, товарищ генерал! Полковник Анохин слушает!
Но, оказывается, его знакомого интересовало — прибыли ли офицеры Войска Польского. Тех Анохин успел отправить в долину, к Парамонову. Доложив об этом, Анохин заговорил о своем кровном. Генерал из Генштаба перебил: «Навел порядок в Синеморской, теперь поддерживай» — и положил трубку.
Анохин с мученической гримасой заметался по кабинету.