— Послушайте, Галина Михайловна, — грустно заговорил Анохин, когда Тюрина умолкла. — Вам нужно что-нибудь, — у него едва не вырвалось: «от меня», — от командования? Семья у вас не малая. Что вам нужно?
Произнес он это с истинным сочувствием.
Галина Михайловна моментально притихла, отпустила Алешку и снова села.
— Спасибо, — с заметным волнением и смущением на лице за свое скоморошничество ответила Галина Михайловна. — Только я крепкая. Сама ребятишек выкормлю. Спасибо вам, что хоть поздно, а зашли. У командования хватает других забот. И дети не будут на него в обиде. — Тем не менее, верная своей натуре, Галина Михайловна, немного успокоившись, опять кокетливо пошевелила бровями. — А за меня не беспокойтесь. Говорят, после войны мужчин сами женщины делить будут по справедливости. Авось и Тюрину не обойдут. Обойдут — не заплачу. Детьми раньше обзавелась. Так что, товарищ полковник, летайте спокойно. На вас я не в обиде. Война идет. Война…
От Галины Михайловны Анохин направился прямо к себе домой. С квартиры позвонил Метальникову, просил замещать его, ссылаясь на недомогание.
Анохин чувствовал себя неважно. Ничего не болело и в то же время болело все тело, как при гриппе. Он вскипятил чайник. Но не нашел чем заварить кипяток и, запершись один в большой пустой квартире, пил просто подслащенную воду.
Домой он не заглядывал порядочное время отчасти потому, что в комнатах у него сейчас стояла серость и тишина, отчасти и забывал о доме, увлекшись делами какой-нибудь дальней эскадрильи.
С тех пор как уехала мать, а Ильинична уехала после бегства Наты, в квартире никто не убирал, и Анохин даже в шкафу под стеклом, где стояла посуда, видел пыль и паутину. В кабинете, давно не проветриваемом, пахло затхлым табачным дымом. В постели под подушкой он обнаружил гнездовье каких-то маленьких мушек, вылупившихся неизвестно из чего за время отсутствия хозяина.
Бродя по комнатам и от нечего делать обметая шваброй в углах паутину, Анохин всюду нарывался на следы рук, следы проказ маленькой Валюхи-цокотухи, и в довершение той мрачности, той душевной неслаженности, какая накопилась в нем после разговора с Москвой, Метальниковым, Галиной Михайловной, к той его грузной ноше прибавилась новая, пришедшая с мыслью о Нате. Анохин лег поздно. Все думал о том, что ему, вероятно, не суждено видеть Нату возле себя всегда, всю жизнь.
Как-то уже после отъезда матери он прилетал в долину экзаменовать летный состав и накоротке поговорил с Натой.
После волны методических совещаний, вызванных «пропагандой стажировочной хроники», Анохин сменил самолет. Теперь начальник появлялся на аэродромах школы лишь на истребителе с ярко-красной стрелой во весь фюзеляж. Чаще, чем где-либо, и обычно неожиданно, без связи, он появлялся у Парамонова и до посадки ястребом проносился по пилотажным зонам, нападая на зазевавшихся. Тому, кто не замечал «красную стрелу» (так теперь называли самолет начальника), не обнаруживал ее первым, а следовательно, позволял атаковать себя с ходу, Анохин, будь то курсант или летчик, в приказе объявлял выговор. Уже через неделю подобных экзаменационных полетов Анохина «красную стрелу» и курсанты, и летчики обнаруживали далеко на подходе. И Анохин нередко сам себе объявлял выговор за плохую осмотрительность в воздухе. В этот день с ним случилось еще худшее. Раньше «красная стрела» появлялась на большой высоте и атаковала обычно зазевавшегося со стороны солнца. Излюбленный прием Анохина изучили, к нему привыкли. Меняя тактику, Анохин стал прижиматься к горам и нападать снизу. И вот здесь-то он и попался основательно. На сей раз он, вторгнувшись в зону долины, вдруг увидел выше себя и чуть сзади пару «Яковлевых» с замасленными животами. Почему-то именно забрызганные маслом животы ЯКов бросились ему в глаза вначале. Нырять вниз было бессмысленно. Анохин вильнул вправо. И в ту же сторону вильнул «Яковлев», висевший над «стрелой» сзади справа. Поняв: какие-то молодцы из Особой Парамонова, следуя на задание, разглядели на фоне гор вредную «стрелу», подкрались к ней и берут в клещи с намерением привести под конвоем на свой аэродром, Анохин принял решение больше не сопротивляться. Подумал: «В данной ситуации вырваться можно. Свои стрелять не будут. А окажись я в клещах врага… Кто знает?» И Анохин, качая головой, сам над собой посмеиваясь, послушно, под нажимом конвоя, пошел на снижение.