Анохин молча повернулся к гостю затылком и направился в спальню.
— Евгений Александрович! — не двигаясь позвал Метальников. — Офицер, даже если он и в трусах, остается офицером. Вернись! Разговор не окончен.
— Пожалуйста, потише, — возвращаясь с горящей папиросой в зубах, сказал Анохин. — Дом коммунальный, многоквартирный… Не всем же просыпаться с петухами… Поляки прибыли на место?
— Прибыли. Отдыхают. Я звонил Парамонову. И одобряю твое решение, Евгений Александрович. Иволгин справится.
— Ну, вот видишь! — Анохин задумчиво пустил дым в потолок. — Вот видишь. Все ты, оказывается, без меня знаешь. Почему же нужно держать в школе еще одного полковника… Мы что, так и будем стоять в прихожей? Идем в кабинет курить.
— Да нет, спасибо, — Метальников снял фуражку, вытер платочком круглую лысую голову. — Спасибо. Курить не будем. Работать надо. Война не кончилась. Подчиненные наши давно на ногах.
Метальников был ниже ростом. Смотрел снизу вверх. На его широкой красной шее в гармошку сложились упругие складки.
— Одевайся, Евгений Александрович. Поедем на первую точку. Сегодня там выпускают самостоятельно. Тебе на поверку запланировали семь человек.
— Не поеду. Нездоровится. Поезжай сам…
— Поедешь! — настаивал Метальников, надевая фуражку. — Поедешь, товарищ полковник! Будешь принимать роды. Не улыбайся. Сегодня на первой точке новые молодые летчики появятся. Одевайся. О здоровье твоем поговорим в машине…
Старая «эмка» со скрипом, не шибко быстро везла их за город, в медленно проявлявшиеся на рассвете мартовские поля.
Анохин и Метальников уселись на заднее сиденье в разных углах. Бугристое, изрядно потертое, оно поскрипывало при встрясках на ухабах длинной проселочной дороги до первой «точки».
Оба, насупясь, молчали, вжимались поплотнее каждый в свой угол, и каждый смотрел на ближнюю к нему, на свою сторону дороги. Стекла «эмки», затуманенные мелкими царапинами, искажали то, что виделось через них.
Анохин опустил стекло. Сырой холодный воздух, ворвавшийся в машину, заставил Метальникова встрепенуться, втянуть голову в плечи, податься корпусом вперед. Заметив это, Анохин спросил:
— Закрыть?
— Не нужно. Дыши, Евгений Александрович. Тебе свежий воздух сейчас очень кстати. Воздух школьных аэродромов.
— Был я вчера у Тюриных, — произнес Анохин, помолчав.
— Я знаю, — наклонил Метальников голову. — Вот и отлично. Только следовало раньше…
— Все ты, оказывается, знаешь, — на сей раз с искренним удивлением подхватил Анохин. — Откуда такая осведомленность, Георгий Зиновьевич?
— Старческое чутье, Евгений Александрович. Притом ты ведь вчера возложил на меня свои обязанности. А они требуют все знать и видеть.
Возвращаясь к прерванному разговору, Метальников обратился к Анохину на «вы», но суть его речи оставалась прежней, встряхивающей.
— К славе новой вас потянуло, товарищ полковник? Что ж, похвально! У нас какая тут слава. За вылеты не награждают. А за сбитых даже разжалывают. Но без наших вылетов вы там — ничто! К тому же у каждого офицера, кроме его прав и хотений, есть еще долг…
— Это из заповедей для молодого солдата, — вставил Анохин, не оборачиваясь. — Верно?
— Совершенно верно, товарищ полковник. Вас это оскорбляет? Все офицеры вышли из солдат.
— Понял, Георгий Зиновьевич. Довольно: я давно уже тебя понял, — Анохин выдвинулся из своего угла. — Но и тебе, учитель, пора понять, давно пора, какую шутку со мной сыграли в Главном штабе.
Метальников рывком придвинулся к нему.
— Вы считаете, работать в школе — это шутка? Забыли вы, значит, забыли, Евгений Александрович, откуда сами-то вышли в начале тридцатых годов.
— Нет помню! — Анохин миролюбиво положил руку на плечи Метальникова. — Помню, Георгий Зиновьевич. И день, когда мы с тобой на Р-5 в пахоте перевернулись, — все помню. Не помню только случая, чтоб ты, Метальников, был когда-нибудь полностью доволен мной.
— Ты же не бог, Анохин. Бога и то верующие гладят, гладят, а потом и пошлют к такой матери.
Слева и справа от дороги тянулись зеленые колхозные поля, изрезанные арыками с поблескивающей в них водой. Горы виднелись слева — здесь, под Солнцегорском, длинная высоченная гряда застынувшей смеси гранита, вечных снегов, дремучих лесов. В этот ранний час горы напоминали Анохину спустившееся до земли грозовое облако.
Разбивая зарозовевший на восходе солнца воздух, «эмка» догоняла свою длинную тень, тоже подпрыгивающую на ухабах, и уже приближалась к дырявому дощатому мостику, перекинутому через канал, питавший водой арыки.