В поле за мостом маячили выстроенные в длинную линию приземистые УТ-2 эскадрильи первоначальной подготовки летчиков.
— Нас уже, кажется, ждут. — Анохин снова поднял стекло, глянул на свои часы. — А до начала полетов еще… Ое-е!.. Не нравится мне слепое повиновение, Оно и порождает чрезмерную осторожность в работе. Отсюда и прикармливание поблажками.
Метальников потер виски:
— Не горячись, Евгений Александрович. Такой день! Смягчи свое сердце перед парадом птенцов, будущих асов. Нет, все-таки тяга к славе мешает тебе…
— Прекратите, товарищ полковник, — отрезал Анохин тоном старшего. — Вам меня трудно понять. Славы захотел! Русские в Германии — вот моя и ваша слава! Я, Георгий Зиновьевич, от западных границ до Сталинграда топал. Как я этот путь прошел, знаете. Так можете хоть вы меня понять, если другие не понимают? Я должен, обязан хоть что-то своими руками отвоевать у врага… Недаром же я ношу Звезду Героя. Вы, Георгий Зиновьевич, — совсем другое дело. С вас, Георгий Зиновьевич, иной спрос. Вы все-таки по положению педагог. А я…
— Вот это разговор! — Метальников даже подпрыгнул на месте. — Слышу голос офицера! — Метальникова нисколько не смутил резкий тон Анохина. Наоборот, это его взбодрило и позволяло продолжать опять по-приятельски. — Теперь я узнаю тебя, Евгений Александрович. И все же ты меня не совсем убедил… Видишь, даже не разжалобил. И других не разжалобишь. В Главном штабе люди с нервами покрепче, чем у нас. Извини, но этими причитаниями ты мне сейчас напомнил Иволгина. Того Иволгина, каким ты его принял от меня. Помнишь? Иволгин тоже всхлипывал: «Меня не понимают!» А разве мы его не понимали? Но в армии есть приказ. А приказы надо выполнять. Это тоже из заповедей для молодого бойца, но ты уж извини. Я педагог, не могу без морали. И еще, последнее, коль пошло на откровенность. — Метальников навалился на плечо Анохину. — Не знаю, что у вас с Брагиной произошло, но найди ты. Евгений, способ вернуть ее в свой терем. Хорошая женщина. А главное — ты без нее жить не можешь. Я это давно заметил… Ну, вот мы и доехали, товарищ полковник. Теперь я молчу. Приказывайте!
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Слух о том, что в долину прибыла группа офицеров Войска Польского, быстро распространился по всему городку. Разные догадки строились на этот счет. И только сержант Кухарь сразу безошибочно сказал, зачем пожаловали к ним иностранцы.
— Какие там они поручники, военные атташе? — заспорил Кухарь с курсантами в ожидании инструктора. — Это они так заявили. Атташе в Москве, в посольстве, — развивал дальше свою мысль сержант. — И никакие они не военпреды. Военпреды едут на заводы. Эти поляки наверняка летчики. И приехали к нам осваивать ЯК. А переучивать их будет наш командир. Вот посмотрите. За тем младшего лейтенанта и вызвали срочно в штаб. На именных моих уже… — Кухарь размашисто выбросил перед собой согнутую в локте левую руку, заскорузлой ладонью правой оттянул промасленный рукав комбинезона, глянул на часы и протяжно свистнул. — Плохи ваши дела, братцы. Не отвертеться нашему командиру. Союзники прибыли. Вас теперь, в лучшем случае, раздадут другим инструкторам. А то и переведут в резерв или в караульную роту. Наплачетесь.
Увидев бегущего к ним Иволгина, сержант полез под самолет как бы сливать отстой бензина и громко затянул песню:
Обычно, когда Иволгин являлся на якорную стоянку, Кухарь первым делом рапортовал ему о готовности самолета к полетам.
В этот раз даже курсанты отвернулись от Иволгина, вроде их неожиданно заинтересовало что-то в конце стоянки.
Не понимая, в чем причина, Иволгин, окликнул Кухаря и стал ему рапортовать:
— Товарищ сержант! Самолет к полету не готов…
— Готов! — покраснел Кухарь. — Готов, товарищ командир! — повторил он, козыряя и вытягивая худую длинную шею.
— В чем же дело, товарищ сержант? Что за ропот вы слышали? Кто кого и на какую бабу променял? Объясните!
— Народная песня, товарищ командир, — начал вилять Кухарь. — Народная песня. — Он скосил на курсантов плутовски поблескивавшие глаза: — Про Стеньку Разина. Разве вы ее не знаете?
Теперь, догадываясь, почему его подчиненные отчужденно встретили, и удивляясь, как они могли узнать о его разговоре с командиром эскадрильи, который велся в штабе при закрытых дверях, Иволгин несколько приободрился.
— Олени! — сказал он с улыбкой курсантам. — Наказать бы следовало вас за бабий ропот. Летчики так не поступают. Да уж ладно. Расстанемся друзьями. Вы направляетесь в распоряжение лейтенанта Шмакова.