Эта мысль страшила тем, что ЯКу бежать до водонапорной башни оставалось секунд пятнадцать-двадцать. От силы — двадцать пять. А потом…
Нажимом на лапку зажигания можно было выключить мотор. Но такой лапки не водилось в кабине инструктора.
«До башни двадцать пять секунд, — похолодел Иволгин. — А потом старик ЯК попадет наконец на свалку. Но и мы. И кто-то еще. И что-то еще? А что? Красная башня? Мазанка? Товарняк?»
Иволгин шею вытянул, как журавль. Ему теперь полагалось видеть больше Огинского, дальше. Хотя он знал твердо — дальше станции самолет не пробежит. Там ему крышка. Спасение одно: как-то принудить рулежку оторваться от земли. Сейчас. Немедленно. Сию же секунду.
Самого короткого мгновения хватило Иволгину вспомнить, что это он пригнал издалека в долину ЯК с самодельной второй кабиной, как он на нем летал, где бывал.
«Не подведи, старик, вытяни», — взмолился Иволгин, подбирая ручку на себя.
ЯК, покашливая, отделился от земли. Отделился и оживленно трепыхнулся, словно ему тут, в воздухе, вспомнилось свое, его молодость, очереди людей на поклон к нему, тогда сильному ЯКу-первому, диву дивному.
Выкашливая черные сгустки не сгоревших в цилиндре газов, ЯК-первый поднялся метров на пять и, поводя длинным острым носом, закачался.
«Мочи нет, — слышалось в его прерывистом рокоте. — Нет мочи. Дальше что? Что мне делать дальше? Скорость мала. Знаю: до обидного мала. Чуть побольше посадочной. Может, и перелечу через станцию, а может, и нет. Разворачивайся, летчик. Влево разворачивайся. Это тебе сподручней. Авось и отделаешься легким испугом».
В пяти метрах от земли Иволгин, закусив губу, ввел машину в разворот. Сразу сгинули с глаз красная башня, мазанка, грязный длинный поезд. В машине что-то захлопало. То ли в развороте не выдержал нагрузки и сорвался с замков какой-то дрянной люк, то ли задралась на гаргроте прогнившая фанера и теперь билась о что-то. У Иволгина внутри тоже что-то натянулось и хлопнуло. Сделалось жарко, как в поединке, с «фокке-вульфом». Он крепче уперся ногами в педали, до боли в пальцах сдавил ручку. Он знал — станция не сошла с их пути. Ее просто закрывало поднятым в развороте крылом. Она еще рядом. Станция. Сейчас самолет движется на препятствие плашмя, силой инерции. «Увеличить крен! — подумал Иволгин. — Нельзя. Нужно потянуть ручку — увеличить угловую скорость вращения. Нужно, но нельзя. У ЯКа мочи нет, скорости нет. Но попробовать все-таки нужно!»
Самолет угрожающе задрожал. Крыльям не хватало опоры. Задрожал и скользнул к земле опущенным крылом. Иволгин ослабил нажим на ручку. Во рту стало солоно. А возле сердца приятно запекло: «Станцию проскочили». Но он еще крепче сдавил зубами нижнюю губу, словно от этого зависело, удастся ли им теперь, старому ЯКу, Огинскому и ему, Иволгину, избежать столкновения с горами?
С маленьким креном самолет разворачивался по большому радиусу. Но и на такой черепаший разворот ЯК отдавал последние силы. Стоило ему кашлянуть дважды подряд, пришлось бы убирать крен. Иволгин глядел только на капот, в ту точку на моторе, где мельтешил светлый диск винта и проходила линия горизонта. Только так, не отводя глаз от медленно и нервно перемещающегося по горизонту капота, и можно было сейчас предугадать и предупредить роковое мгновение.
Наконец он увидел старт: посадочную полосу, на ней крест, выложенный из полотнищ, — знак, запрещающий посадку. Но не ему, не Иволгину.
На старте всем хотелось, чтобы Иволгин сел немедленно, где ему заблагорассудится. Полет рулежного самолета там сравнивали с полетом петуха, который вырвался из рук хозяйки после того, как ему надрезали горло.
Не зная, где и когда сядет Иволгин, Парамонов держал возле себя на газах грузовик с брезентовым верхом. Ната, бросив в кузов на носилки санитарную сумку, быстро прохаживалась рядом. Она не следила за полетом самолета с надписью на фюзеляже: «Умираю, но не сдаюсь». Она ждала, когда ее вызовут и прикажут ехать. И в этом ожидании вызова твердо решила: это будет здесь ее последний выезд к пострадавшему. Последний, даже если Иволгин приземлится благополучно. Теперь она уже не сможет не думать, что подобное не случится с Иволгиным завтра или через месяц. А ей незачем о нем думать. Иволгин хороший парень. Она будет писать ему письма, какие пишут хорошим друзьям. А думать об Иволгине не хочет. И видеть его больше не хочет. И ждать больше не желает, когда Иволгин освободится и хоть на минуту подойдет к ней. А он уже начал подходить к ней слишком часто, слишком смело.