— Едва-едва… — вставил Иволгин, и его зеленоватые глаза горделиво засветились.
Борщева посмотрела в эти его торжествующие глаза с сожалением, несколько минут сидела молча, задумчиво шевеля губами.
— Не пойму я, Иволгин, тебя, — сказала она с холодной размеренностью. — Честно, не пойму. Не то ты еще, извини, глуп, хотя и прошел солидную муштровку у жизни, не то, прощенный за многие грехи молодости, возгордился, возомнил себя… Посиди спокойно, не дергайся, — заметив, как Иволгин нетерпеливо заерзал, вспыхнула Борщева. — Хочу сказать тебе всю правду: Костя скоро увезет меня от вас — это точно. Хочу оставить тебе на память все, что о тебе думаю. Ведь лучше меня никто тебя не знает, Иволгин. Мы с тобой не один пуд пшенки съели в проклятой богом долине. И кроме меня, никто тебе этого не скажет. Мне, летчику в юбке, самой природой дано перемывать вас, мужчин, по косточкам и все чувствовать тоньше. Так что, пожалуйста, не дергайся. Спокойно послушай. Хвалиться-то тебе, Иволгин, еще особенно и нечем. То, что ты свято выполняешь завещание Васюкова, не учишь курсантов быть мокрыми курицами, то, что вот сегодня вытащил сухим из воды поляка, — все это обыденное для психически нормального человека и уважающего себя летуна. Дело его долга, чести, разумеется, и совести. И в том нет никаких твоих особых заслуг ни перед народом, ни перед авиацией. Да, да, не дергайся… Я бы, товарищ младший лейтенант, сама твой портрет втиснула в золотую рамку и повесила, ну если не у нас в штабе, то над своей кроватью обязательно. Пусть бы и ревновал Костя. Я бы тебя прославляла на всех перекрестках, если бы при всем том, при твоем стремлении быть в делах наших человеком незаурядным, если бы при всем том у тебя не погиб Самсонов, не взлетела сама рулежка.
— Но!.. — вскрикнул Иволгин, придвигаясь к Борщевой.
Она остановила его взмахом рук и снова сложила их на груди.
— Потерпи. Я еще не закончила… Ты вот, к примеру, прокатил поляка в рулежке и, наверно, считаешь, совершил великое. Ворвался ко мне сейчас с таким видом, словно тебе уже по меньшей мере пообещали Золотую Звезду. А тебя за такое, честно, следует высечь хорошей плетью… Теперь давай свое «но».
— Жестоко, Полина! — голос у Иволгина дрогнул. — Кто мог предвидеть, что этот чертов шарнир даст трещину. Притом ведь рулежке — в обед сто лет. С нее песок сыплется.
— Согласна. Тем более! Обязан был предвидеть и принять меры безопасности на тот случай, если деду вздумается самому подняться в воздух.
— Ну ты даешь! — с нехорошим смешком вставил Иволгин. — Травишь, будто сама никогда от земли не отрывалась.
— Осторожней на поворотах, Иволгин, — сурово сдвинула брови Борщева. — Я с тобой сейчас разговариваю не как Полина, а как командир твой. Не сумел предотвратить ЧП, то и кичиться нечем. Все последующее было уже обыденным. Кстати, ты ведь спасал и свою шкуру. Скажи, что нет?
Низко склонясь, Иволгин глядел в пол, планшет зажал в коленях, а шлемофон перекидывал из руки в руку.
Борщева, не замечая этого, внезапно весело улыбнулась.
— А вообще здорово у тебя получилось, Толя. Здорово ты оторвал от земли гроб и пронесся на нем, как та баба-яга на метле. Я бы, наверно, не сумела. Ну иди, герой. Полетишь на поверку с Анохиным — не усни. Он сонных не любит.
Иволгин хотя и выслушал Борщеву скрепя сердце, все-таки не мог не согласиться с ее доводами.
«Пожалуй, точно, — задумался он уходя, — главное в нашей работе — предугадать, предупредить возможные случаи. Остальное — благополучная посадка или удачный вынужденный прыжок с парашютом, пусть даже они и зачтутся летчику в графу заслуг, — это уже обыденное дело».
Несмотря на то, что уходил Иволгин от Борщевой, чувствуя себя будто выпоротым плетью, он, однако, не забыл и ее побасенок насчет Наты. Поверить он не мог, чтобы Ната открыто его нахваливала. Характер не такой. Ну, а что из того следует, если Ната и сказала Борщевой: «Славный парень, хороший парень». Да, ничего не следует. Ната и о других летчиках могла так сказать. И чего он, собственно, разволновался? Вот пойдет к Нате и скажет: «Не уезжай. И давай хоть раз поговорим по-человечески. Люблю я тебя, скажу, поняла? Давай поженимся. Самолетный ящик под жилье нам вряд ли дадут. Но своя землянка будет…»
В столовой Иволгина окружили друзья. Первым руку ему пожал Шмаков.
— С днем рождения, Иволга. — Он чмокнул того в лоб. — Видел твой полет в гробу. Красота! Везет панам. Дух захватывало. Я, было, шлемофон пустил по кругу. Собирать на поминки.