— Не кощунствуй, Мишка.
— Это ты насчет кого?
— Брагиной, понятно.
— Влюбился?
— Да.
— Не вовремя, Иволга. Вообще-то она ничего, Натка. Но ты не вздумай жениться. Тогда война еще долго не кончится. — И Шмаков, смеясь, обнял Иволгина за шею. — Пошли, жених, спать. Тебе нужно вздремнуть хоть часок. Анохин неспроста решил проверить у тебя технику пилотирования ночью. Слетаешь отлично в потемках — поможешь этим Анохину объяснить, кому нужно, почему он не снял тебя, оставил при иностранцах. Соображаешь?
— Не первый год в авиации. Все-таки толковый Анохин начальник. Такого грех не понять. Тем более что мы не дрова — людей возим…
Сделав заявку дежурному по гарнизону — разбудить его в 23.30, Иволгин не раздеваясь упал на нары. Но минут через пятнадцать, когда уже похрапывал Шмаков, он бесшумно соскользнул па пол, прихватил шлемофон, на всякий случай, чтобы за ним не возвращаться, и направился к землянке Борщевой, зная: Борщевой сейчас дома нет, она на полетах, а Ната, возможно, еще не спит.
Ната еще и не думала ложиться. Этот весенний вечер выдался удивительно теплым. В воздухе было тихо, и пахло редкостно для последних дней марта — свеже-талым снегом.
Иволгин нашел Нату на крыше землянки. Она сидела возле дымовой трубы, обхватив руками колени, и неподвижно смотрела на то, как из-за горы крадучись выползла молодая луна.
Ната не удивилась появлению Иволгина. Она словно ждала его. И потому, как только он приблизился — повела головой вправо: устраивайся, мол.
Иволгин сел по другую сторону тонкой жестяной трубы.
Земля на крыше просохла раньше, чем в степи, и покрылась густой, уже высокой травой.
Ната молча взяла у Иволгина шлемофон и, напяливая на свою голову, тихо спросила:
— Толя! Что такое угол атаки? Много раз я тут слышала: угол атаки, угол атаки. И что угол атаки какой-то особенный, будто и Самсонова погубил. Что эго такое?
— Тебе популярно или по науке?
— Все равно. Как не лень.
Иволгин быстро привстал.
— Почему ты такая?
— Какая?
— Ко всему равнодушная. Спрашиваешь, а самой все равно.
— Давай не отвлекайся…
— Угол атаки, — начал громко Иволгин, — это угол, заключенный между хордой крыла и линией набегающего потока воздуха. Он может быть положительным, отрицательным и критическим. Критический и есть «особенный», как ты говоришь.
Ната, легко толкнув его, приставила к губам палец.
— Не ори. Детей разбудишь. Через трубу все слышно. Пройдемся немного, Толя.
— Давай вон до той голубой звезды, — предложил Иволгин. — Это в созвездии Андромеды. Знаешь, кто такая Андромеда?
— Откуда мне знать, — вздохнула Ната. — Спроси, кто такой Овод, отвечу: командир нашего партизанского отряда.
— Андромеда — дочь царя Кефея, принесенная им в жертву морскому чудовищу и спасенная Персеем.
Ната не захотела слушать дальше.
— Опять жертвы. Не надо…
Иволгин вернулся к прежнему разговору.
— Есть угол атаки и у человека, Ната. Вот мы с тобой идем и чувствуем — нас обтекает воздух. А раз чувствуем — значит живем. И чем сильнее встречная струя воздуха, тем острее ощущаешь то, что ты живешь. Так и самолет…
— Тогда побежали. — Она весело засмеялась и побежала к своей землянке.
Иволгин, догнав ее, крепко схватил за руки.
— Перестань, — Ната недовольно свела брови. — Отпусти. Не то в штопор сорвешься. — И тут же ласково добавила: — Пусти, Толя. Дети, может быть, проснулись.
Взбежав на крышу, Ната приложилась ухом к трубе и возвратилась к Иволгину.
— Спят, жуки. Тихо.
И здесь он ей сказал:
— Ната! Давай мы с тобой на пару выкопаем землянку.
— Это как же понимать? — опять весело засмеялась она. — Как, объясни?
— Очень просто, — Иволгин ковырнул носком сапога под собой землю. — Разве тебе не надоело жить вот так, по-цыгански?
Ната положила руки ему на плечи.
— Хороший ты парень, Анатолий. Но, оказывается, тоже не шибко грамотный. — Потом сняла шлемофон и, возвращая Иволгину, с холодком произнесла: — Иди отдыхай, Персей. Меня спасать не нужно. Пробежись, Толя. Пусть тебя ветерком обкатит…
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Случайно оказавшись в этот день на первой «точке» и пережив немало неприятного, Анохин, однако, решил остаться на ночь в эскадрилье Парамонова. Здесь, в долине, к Анохину опять вернулось его обычное рабочее настроение. Он это почувствовал, вдоволь наглядевшись на зажатую с севера и юга горами полосу земли, на боевые самолеты, облака рыжей пыли; когда увидел людей, перебегающих от самолета к самолету с патронными лентами, услышал пулеметно-пушечную стрельбу в воздухе и крики в стартовом динамике: «вижу», «атакую», «прикрой».