Ответил Старчаков. Они обогнули штакетную изгородь, от которой пахло эмалитом, и вышли на серевшую в траве узенькую дорожку.
Луна уже завалилась за горизонт. Вернее, ее в пути над долиной перехватила другая горная гряда и закрыла собой. Анохин молча шагал сзади Старчакова, потом внезапно остановился:
— Это кто не спит, Федор Терентьевич?.. Вон там справа.
Метрах в двадцати от них справа светился дверной проем самолетного ящика. На пороге сидела женщина в шинели внакидку. Старчаков узнал в ней Парамонову.
— Фаина Андреевна. Подойдем
Услышав шаги, Фаина Андреевна вскочила.
— Кто здесь?
— Это я. — Анохин извинился. — Не пугайтесь. Вы почему до сих пор не спите?
Она поправила сползавшую с плеч шинель мужа и ответила шепотом, немного кокетничая:
— Любовь не дает, Евгений Александрович. Чужая любовь. — Показала ему книгу, заложенную пальцем на середине. — «Жан Кристоф» Роллана. Читали?
— Давно когда-то! — Взяв книгу, Анохин повертел ее. — Помню, не понравилась. Слащавая любовь.
— Ограниченные вы все же люди, военные, — вздохнула женщина.
— Это как на военных посмотреть, — ответил он. — Вряд ли кто из гражданских, Фаина Андреевна, знает больше нас обо всем. Ну, а в вопросах любви — согласен.
— Герман Петрович скоро явится, — возвращая книгу, сказал Анохин. — Теперь уже скоро.
Безнадежно махнув рукой, она стала опять поправлять на плече шинель.
— Это скоро у нас длится больше года, товарищ начальник, — голос ее здесь дрогнул, зазвучал со слезой. — Если не секрет, скажите, пожалуйста, когда мы вернемся в Синеморск? Говорят, скоро подадут эшелон под погрузку.
Не зная, что ответить, Анохин попятился от нее, увлекая и Старчакова.
— Секрет. Военная тайна, Фаина Андреевна. Спокойной ночи.
— Федор Терентьевич, — недовольно спросил он, едва у них сзади темень проглотила тоненькую фигуру женщины, — откуда берутся слухи о возвращении в Синеморск? Второй раз сегодня об этом слышу.
— Не знаю, товарищ полковник. Видимо, само время, сама обстановка их к нам засылают.
— Но, комиссар, лично вас это все равно не оправдывает. Развейте вредные слухи. Они отразятся на работе. Рано заговорили о перебазировке. — Споткнувшись о что-то, Анохин со смешком набросился на замполита: — Вы куда меня тащите? В преисподнюю?
— Уже пришли. Вы споткнулись о трубу моей хаты.
— Темно как стало. В такую темень хорошо летать, Федор Терентьевич. Огни на земле видны далеко. Даже светлячки видны на земле.
— Ну, насчет светлячков вы, положим, подзагнули, товарищ полковник. Для меня, конечно, для офицера от инфантерии, — рассмеялся Старчаков, нащупывая ногой вход в землянку, — подзагнули?
— Подзагнул, — признался Анохин, не двигаясь с места. — Вы знаете, у меня ни в одном глазу. Перекалился. Горячий выдался денек. Теперь не усну, пока не приму решение. Ты… Вы ложитесь, Федор Терентьевич, а я еще поброжу.
Анохин одному Старчакову и в лучшем настроении не решался сказать «ты». И не потому, что Старчаков был старше и только у него, у Старчакова, из всего командного политического состава за плечами имелась военная академия. Нет, не потому. В Старчакове жило что-то и его, Анохина, укрощающее. А что — он никак не мог разглядеть. Летчик по образованию, притом летчик-истребитель, человек быстрых решений, простак по натуре, Анохин тяготел больше к офицерам такого же склада. И старался понять — чем его берет замполит Особой эскадрильи?
Старчаков медленно ходил, думал, разговаривал. Степенную расчетливую замедленность во всем он сохранял в любых обстоятельствах. И это ему шло. Без этой расчетливой замедленности, казалось Анохину, Старчакова и быть не могло такого, каков он был.
— Нет уж, ложитесь и вы, товарищ полковник, — настаивал замполит, потрясая коробком со спичками. — Скоро светать начнет. У меня тоже ни в одном глазу. Но положено! Пошли отдыхать. Лежа будем принимать решения.
— В таком случае предлагаю и вам промяться, Федор Терентьевич. Был у меня в полку комиссар Курочкин. Он говорил: «Командир волевое решение должен принимать, сидя на холодном камне». Вот я вам и предлагаю посидеть на камнях.
— Где же у нас камни?
— А в горах!..
Со старта уже увозили фонари, когда начальник школы и замполит эскадрильи нашли у подножия гор большой плоский камень и развели на нем костер из курая.
Сухая трава ночью набрала влагу. Костер шипел, стреляя белым дымом. На свет собиралась всякая степная мошкара.
Отмахиваясь фуражкой, полковник рассказал замполиту про то, как проводился праздник рождения летчика на первой «точке», как он едва не испортил этот праздник, будучи не в духе. Не утаил и о своем вчерашнем разговоре с Москвой.