Шмаков оглянулся. С крыла его самолета, возле кабины, на землю стекал шелк. Курсант, забираясь в кабину, нечаянно дернул за кольцо, и парашют вывалился из ранца. На укладку парашюта требовалось время. В условиях долины — немалое.
Шмаков застонал, выхватил градусник и с такой силой сжал в ладони, что Нате попали в руку лишь крошки стекла и ртути. А на пальцах лейтенанта остались мелкие порезы. И тут он неудержимо расходился, на сей раз действительно с лихорадочным блеском в глазах.
— Я жалобу на тебя накатаю, Брагина! Самому Бурденко накатаю за то, что не вовремя подсовываешь стеклышки!
— Вали! — вспыхнула Ната. — Может, еще сам Бурденко вами займется. А я увольняюсь. С вашим братом свяжись — горчишники разучишься ставить.
И все-таки она еще раздумывала: а стоит ли увольняться? В долине не так ей и плохо. Она тут уже привыкла к людям. Все они заботятся о них с Валюхой, как родные. Ну бывают раздоры, неприятности по работе. Но разве их не будет па новом месте? Будут. Надо ли увольняться?
Однажды, после стартового завтрака, к Нате подошла официантка и таинственно сообщила: шестой раз остается одна порция.
Брагина помчалась к замполиту.
— Странно, — выслушав ее, пожал Старчаков плечами. — Чего-чего, а случая, чтобы кто-то забыл поесть, у нас еще не было в эскадрилье. И велел ей впредь кормить летный состав по списку.
На следующий день Ната заметила: поручник Сташинский, спрятавшись за машину, свой ужин отдал товарищам.
Она немедленно подошла к Сташинскому узнать: зачем? Почему тот голодает? И как же это он, голодный, осмеливается летать? За Брагиной, со стороны, наблюдал Иволгин. Он окликнул ее, отвел в сторону, похвалил за бдительность. А затем полушутя-полусерьезно сказал:
— Чего ты, Ната, пристала к поручнику? Ты что, польский язык знаешь? Ведь не знаешь! Скоро я сам тебе все объясню. Ахнешь, Ната! Материал — сразу можешь писать научную работу. А пока помолчи. Аллахом прошу, помолчи.
Пока Ната переваривала услышанное, Иволгин собрал слушателей и улетел со всеми ими в зону, на отработку боевых порядков в составе звена. Поляки к тому времени уже закончили самостоятельные тренировки по кругу па пилотаж, строем и должны были приступить к полетам на воздушные бои.
Проводив глазами самолет Иволгина, Ната, направилась в «квадрат» на свое обычное место. Бралась там несколько раз прочесть свежий «Боевой листок». Но так ни разу и не смогла прочесть до конца. Мешала встревоженность: а вдруг Анатолий сыграл с ней какую-то шутку?
Иволгин в то время уже входил в зону. Его теперь беспокоило одно — гроза! С запада, из «гнилого угла», в долину гнало пышные, с темно-фиолетовыми краями, облака. Метеоролог обещал грозу. Первую весеннюю грозу. Минут через сорок полеты могли прекратить. Во всяком случае, в зоны.
За старшего в звене шел Огинский. Ведомым к себе Иволгин поставил Сташинского.
Взлетели они плотным строем. Так входили в зону над перевалом. Облака уже кое-где прилепились к вершинам гор. Между ними парил красавец орел с громадными крыльями. Где-то в этом месте орел вил гнездо. Летчики часто встречали над перевалом пернатого коллегу и отворачивали первыми — от греха подальше.
Часть облаков успела разбухнуть настолько, что и ЯКу было не по силам их перескочить. Пришлось менять порядок пилотирования, отработанный со слушателями на земле.
«Сделаем теперь сначала разворот влево на девяносто поочередно. Затем уже вправо, — перерешил на ходу Иволгин. — Два — все вдруг на сто восемьдесят градусов. Если к тому времени из гнилого угла не нагонит черную хмару, атаки парой на пару — и домой».
— Влево на девяносто поочередно… пошел!
Вначале ведомый Огинского, затем сам Огинский, следом Сташинский мелькнули над головой. Последним, увеличив обороты до полных, развернулся сам Иволгин и вместе с группой оказался лицом к лицу со зловеще темным облаком, напомнившим ему голову из «Руслана и Людмилы».
Протыкать эту голову звеном было опасно.
— Вправо все вдруг на сто восемьдесят! — не медля ни секунды, послал в эфир Иволгин.
И все же ведомый Огинского воткнулся в край облака, оторвался от строя. Его пришлось потом долго наводить на себя командами по радио.
Помогая им с КП, Парамонов приказал всем бортам эскадрильи, находившимся в воздухе, работать с рацией только на прием.
Потому минут пять в стартовом динамике прослушивался лишь громкий возбужденный диалог Иволгина со своими слушателями да еще треск грозовых помех. Все это слышали и те, кто находился в «квадрате». Но только одна Ната побледнела, всполошилась: «В группе у Иволгина происшествие. И конечно же, по вине поручника Сташинского». Она больше не хотела ломать голову над таинственной просьбой Иволгина, снова помчалась к замполиту и все-таки рассказала тому, что Сташинский летает голодный.