Вечером на разборе полетов с постоянным составом Парамонов поднял Иволгина.
— Объясните, товарищ младший лейтенант, почему вы морите голодом поручника Сташинского?
Тот, качая головой, укоризненно стрельнул глазами в сторону Наты.
— Что же вы, доктор?
— Вы смотрите сюда! — вскипел Парамонов. — Отвечайте, младший лейтенант.
Внезапно встала Борщева:
— Разрешите, объясню я.
Следом лейтенант Шмаков:
— Я тоже могу объяснить.
Сержант Кухарь, увидев, что комэска раскрыл рабочую тетрадь и как-то растерянно схватил лежавший перед ним на столе карандаш, высоко поднял руку:
— Товарищ капитан, разрешите обратиться? Запишите и меня…
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
А получилось вот что. В первом же провозном полете в зону на высший пилотаж поручника стошнило.
После штопора, вернее, уже на выводе из крутого пикирования Сташинский бросил управление, а когда отдышался, виновато сказал:
— Лагеря… Гитлеровские концлагеря, пся крев!
«Отвоевался, — все понял Иволгин. — Теперь госпиталь, разные врачебные комиссии. Помотают человеку нервы. И один аллах знает, чем это для него кончится». Для многих курсантов, заболевших в воздухе морской болезнью, знал Иволгин, поездка в госпиталь на обследование обычно кончалась тем, что они возвращались годными лишь к обслуживанию самолетов. «Отлетался, поручник». Иволгин представил, как Сташинский сейчас придумывает, изо всех сил пытается найти хоть какой-нибудь выход из положения.
На земле, зарулив в крайние ворота линии предварительного старта, Иволгин подозвал Кухаря.
— Володя, — приложил палец к губам, — у нас маленький непорядок. Ты помоги Сташинскому убрать в кабине.
Кухарь козырнул по-польски, двумя пальцами, нарвал травы, набил ею пазуху и, весело насвистывая, полез на самолет, где уже возле Сташинского хлопотали его товарищи.
Иволгин наблюдал со стороны, думая, можно ли чем-нибудь помочь поляку? Он представил себя в положении Сташинского. Случись такое с курсантом, того бы Иволгин сразу отправил к Лотоцкому. А тут был готовый летчик, рвавшийся в бой, хотя после концлагерей мог бы еще и отдыхать. Во всяком случае, не летать. Ему Иволгин хотел чем-то помочь, как самому себе. Мимо пробегал техник звена. Он спросил:
— Чего ты, Иволга, поставил своих кверху воронками?
— Амурчик вскочил в кабину — весело моргнул младший лейтенант. — Ищут! Найдут — тебе подарю. Над заправочной повесишь. Технари амурчиков любят. — Затем уже серьезно добавил: — Педали после Сташинского переставляют. Возни с ним. Длинный.
Обычное дело! Техник, разумеется, поверил.
О случившемся Иволгин доложил Борщевой и попросил ее слетать со Сташинским. Только если это самое у Сташинского повторится, не спешить с выводами, не поднимать шум.
На следующий день Борщева повезла Сташинского в зону. Результат оказался прежний, но с той разницей, что теперь слушатель на петле Нестерова бросил управление. Машина вывернулась, начала беспорядочно падать. Их отрывало от сиденья, бросало из стороны в сторону, перед глазами вихрилась пыль. Борщева не исправляла положения. Ей хотелось знать, проверить: может ли Сташинский, находясь не в лучшем состоянии, здраво оценивать обстановку, бороться за свою жизнь. Она только кричала приказным тоном:
— Поручник, управляйте! Я вам не нянька. А вы летчик!
И поручник вывел ЯК в прямолинейный полет, сам привел на аэродром и посадил вполне прилично. Обо всем этом Борщева рассказала Иволгину. В заключение бросила: «Выводы делай сам. Не маленький».
После к Иволгину подошел Сташинский, бледный, мрачный. Уставясь в глаза инструктору, он просил сохранять в тайне случившееся и молил слетать с ним еще, как он выразился, с голодным.
— Да поможет нам матка боска, пан инструктор, — прижал Сташинский к груди жилистые руки.
Новый полет поручника с Иволгиным, полет натощак, прошел действительно благополучно. Это обоим вселяло надежду. Но когда настало время посылать Сташинского на пилотаж одного, Иволгин заволновался: «А вдруг?..» Вечером он все рассказал Шмакову. Тот невесело покрутил носом.
— Ну и вводные ты задаешь, Анатолий. Страшнее страшного. Я тебя, конечно, понимаю. И Парамонов поймет тебя. Но Парамонов сам решать не будет. А попадет поручник в лапы Лотоцкому, труба дело. На чем основывается твое «за»? Объяснить можешь?