Казаков, нисколько не смутясь, начал быстро объяснять:
— Извини, Анатолий. Водка нам дорого обходится. Особенно ему. — Он погрозил пальцем Васюкову. — Уже дважды за нее расплачивался офицерскими погонами. Чтоб не соблазнять Васюкова, я ввел сухой закон. В том числе и для гостей. Пей чай, Анатолий Павлович. Горячий, он жжет, как ликер, ей-богу!
Отхлебнув из бокала, Казаков блаженно прикрыл глаза:
— Чудо ликер! Крепче медицинского… А теперь, дальше. Или, во-вторых… Во-вторых, Анатолий, мне повезло в том, что из подмосковного пекла, едва там прояснилось, угодил под Сталинград. Потом Кубань, Крым. Других сбивали, увечили, а меня — сам видишь. А ты несчастливый, Анатолий. — Он положил руку на его плечо. — Несчастливый.
Иволгин смущенно, по-стариковски крякнул:
— Да, Матвеич. Сто метров — не высота. Курица — не птица. Младший лейтенант — не офицер. Обделен за грехи молодости… Исправлюсь.
— Я не о том. — Казаков выпил из бокала оставшееся. — Звездочки в нашем деле — не главное. Я о другом…
Он принес метеорологическую карту.
— Вот. Читай. Мы в центре. Самый замаранный кружок. Видишь, чем тебя встречаем?.. Циклон! Облачность — максимум двести метров. Дождь. Такая мура на неделю, говорят ветродуи. Хорошо, если врут. Пока же сами плачем. Пехота-матушка жмет немца по всему фронту. А мы, истребители, вот… чаюем.
— Уж если не повезет, — горько покривился Иволгин, — то и у лучшего друга не пообедаешь. Что ж мне останется, Матвеич? Срок командировки-то идет.
— Продлим, — начал было Васюков. — Продлим, младшой. Не горюй.
Но Казаков кольнул лейтенанта строгим взглядом, и тот умолк. А после положил карту па место и уже другим, официальным тоном обратился к Иволгину.
— Что останется, то и ваше, товарищ младший лейтенант. Генерал, которого я за вас просил, а он еще кого-то — длинная это история — предупредил меня: день в день — и назад. Тем же путем.
Слушая Казакова, Иволгин испытывал двойственное к нему чувство. Его радовало, что тот за два года вырос до командира отдельной эскадрильи. И собой стал неузнаваем: вытянулся, посерьезнел. Но посерьезнел настолько, что, сделав для него одно доброе дело, не хотел, а может, боялся помочь в другом. И заявил об этом до обидного сухо, словно человеку, случайно оказавшемуся в его подразделении.
Казаков, похоже, понял, о чем подумал Иволгин. Сдвинув на край стола бокалы, продолжал мягче:
— Не хотел говорить, Анатолий Павлович, но придется. Еще меня предупредили — назад стажера отправить только живым.
— Ничего себе командировочка! — вспыхнул Иволгин. — Может, мне лучше не летать? А вдруг все-таки…
— Убьют? — весело подхватил Васюков. — Вдруг убьют? У нас это не исключено. Убьют, младшой — воскресим. Раз приказано отправить живым — воскресим.
— Разговорчики! — перебил Казаков. — Вечеринка закончилась. Теперь о деле… Летать будешь, Иволгин. Но пока не обкатаешься тут, назначаю к тебе наставником лейтенанта Васюкова. Он у нас в эскадрилье мастер по части обкатки новичков.
— Понятно, товарищ капитан. — Теперь уже Иволгин взял официальный тон. — Это понятно. Но я все же вас прошу. Хотя бы на неделю, с поправкой на циклон, продлить командировку.
— Не уговаривай! На мне штаны, не юбка. Не уговаривай.
— Слушаюсь! — Понижая голос, Иволгин посмотрел на Казакова с прищуром: — Только ведь поговорка сия, Матвеич, тюринская. У нас ею давно, представь, не пользуются.
— А у нас… — Не договорив, капитан опять положил руку на плечо Иволгина: — Хочешь встретиться с Тюриным? Сосед справа. Полком командует.
— Ну да? — дернулся Иволгин. — Надо бы встретиться. Надо бы! — Взгляд его посветлел, но без особой радости.
Отметив это, Казаков с неохотой добавил:
— Его полк и сам Тюрин недавно получили «Кутузова». Воюет — не угонишься. А в остальном — тот же…
— Яко зверь, — бросил хмуро Васюков. Поднялся и, в чем был, улегся на кровать. — Яко зверь, заявляют летчики вашего Тюрина. И на земле, и в воздухе.
В палатку по-прежнему монотонно барабанил дождь. Ступая на цыпочках, вошла официантка, убрала со стола и унесла чайник. Васюков задремал. Накинув на плечи плащ, Казаков бросил другой Иволгину и повел его знакомиться с личным составом. Уже под вечер он, выбираясь из сада, остановился возле самолета, поверх чехлов еще прикрытого кроной старой яблони с оранжево светящимися яблоками на ветках.
— Машина Васюкова, — сказал Казаков, задирая чехол.
Иволгин насчитал на фюзеляже тридцать две звезды, нарисованные яркой краской. И, вспомнив здесь о том, что он встретил Васюкова у бомберов как равного, даже строил на его счет всякие несуразные догадки, с виноватой ужимкой провел ладонью по звездам, смахнул с них холодную испарину и, поворачиваясь мокрым от дождя лицом к Казакову, тихо спросил: