Фаечке было пять лет, когда она испытала первое сладостное чувство от музыки. Мать играла в театре на арфе. Дома она с друзьями устраивала маленькие концерты, а Фаечка кружилась. Если она попадала на репетиции в театр, кружилась там под музыку до упада. И мать устроила Фаечку в балетную школу к лучшим педагогам и балетмейстерам…
Фаина Андреевна не жалела, что в войну привязалась к военной летной части и прожила в глухой степи, деля с хорошими ребятами, с летчиками, их участь.
«Ну, а теперь? Кто я теперь? — спрашивала себя Фаина Андреевна. — Теперь просто замужняя женщина. Вдова при живом муже. Мать. И только мать. Не мало ли этого? Не унизительно ли в мои годы только нянчить детей, встречать мужа, прислушиваться к гулу моторов? Еще год такой жизни, и я уже не сумею делать ничего другого, кроме как забавлять детей, встречать и провожать Германа.
Прожитое за три с лишним военных года Фаине Андреевне представлялось так, будто она после гибели первого мужа пристала к людям и, двигаясь вместе с ними незаметно, оказалась за шесть тысяч верст от родного дома в страшной, проклятой богом степи. То, что степь страшная, а люди, с которыми она делила невзгоды, для нее уже не интересны, — Фаина Андреевна поняла будто лишь сейчас, после того, как Герман посоветовал ей все же показаться умному Лотоцкому и с тем заснул.
До этой весенней ночи Фаина Андреевна скрывала от Германа и слезы, и недовольство им. Но сейчас ей захотелось растормошить его и закричать: «Будет ли хотя бы после войны конец этому? Этой степи, вашим полетам, вашим самолетам. Будет или нет, черт возьми, конец?!»
Но Фаина Андреевна не посмела разбудить мужа. Он проснулся сам, когда она, не сдержав рыданий, плюхнулась в холодную, пахнувшую овчиной свою постель и укрылась с головой одеялом.
— Что случилось, Фаечка? — спросил он, забираясь к ней под одеяло и ласково обнимая колючей, пропахшей бензином рукой. — Что случилось? — Он повернул ее лицом к себе и, щекоча у глаз свесившимися со лба волосами, крепко поцеловал в соленые от слез, вздрагивающие губы.
В единственное окно, врезанное в ящик напротив ее кровати, заглядывала луна.
В ее мягком свете лицо Германа представилось Фаине Андреевне таким же молодым, застенчивым и безмятежным, каким она его видела в загородном ресторане в Синеморске, в «Буйке», на свадьбе Борщевых, каким оно ей полюбилось здесь, в долине Копсан.
И рыдание само откатилось от горла, и стало тепло даже ее голым ногам, касавшимся пятками железных прутьев кровати. Она тоже его обняла, жадная до тепла, до блеска его кротких добрых глаз, мягких волос, чего уже не чувствовала и не видела так близко давно.
— Герман, милый. Когда же мы вернемся в Синеморск? — быстро заговорила Фаина Андреевна, отводя с его лба волосы. — Когда? У нас растет дочь. Ей нужен другой воздух. И мне… Я еще смогу преподавать. И когда ты бросишь летать? Я не хочу. Я боюсь за тебя. Когда?
Он не отвечал.
— После войны, да? Пусть потом другие с твое повоюют, да? А ты вернешься в нормальную школу. И снова будешь учить детей, да?
Он все крепче сжимал ее в объятиях, мешая говорить.
— Не надо, Герман. Я же чувствую, как ты устал. Разве у женщины не может быть других желаний? Иди отдыхай. Тебе скоро вставать. Не нужно, Герман…
Потом он ей ответил, и то лишь на один ее вопрос:
— Фаина, не знаю, кто тебе внушил, что наша школа, эта ненормальная школа, как ты считаешь, вернется в Синеморск. Приказа такого нет и вряд ли он будет. И лично я против такого решения, от кого бы оно ни исходило. Недавно немцы па фронте применили реактивный самолет. Уверен, скоро и мы реактивные получим. Летчик-испытатель Григорий Бахчиванджи, земляк Иволгина, еще в начале сорок второго года поднял в воздух такую машину, нашу, отечественную. А лучшего для них места, чем эта долина, не найдешь.
— Герман! — ужаснулась Фаина Андреевна. — Герман, ты уже говоришь, как Тюрин! А люди? Что они найдут в этой долине?