В люльке завозилась дочь.
— Тише, Фаина, — Парамонов свесил с кровати ноги, сел. — Люди? — Он беззвучно засмеялся. — Как ты этого не понимаешь? Люди, не кто другой, придумали самолеты и самолеты-ракеты. Им и быть при них. На что ж они годны без людей? И притом людям здесь скоро построят хоромы. А тебе за муки, Фаина, — целый дворец. Потерпи еще, дорогая. А пока… — Он поправил одеяло. — Спи! — Глянул на дочь и бесшумно, на цыпочках пошел к своей кровати.
За войну Ната привыкла во всем полагаться на себя. Устраиваясь в большом мире, она всегда как-то неожиданно находила друзей и неожиданно с ними расставалась. Ей были неведомы долгие встречи и грустные улыбки проводов. Брагина уехала за день до того, как улетели па фронт офицеры Войска Польского. Уехала тихо, не простившись даже с Иволгиным, стыдясь, что мешала ему делать добро.
Накануне днем начмед школы позвонил в долину: просьба Брагиной удовлетворена, на ее место выезжает военфельдшер. Когда об этом сообщили Нате, она стала прощаться с теми, кто был поблизости. А ночью, чтобы не потревожить сон людей, исчезла так тихо, что ее даже не окликнули часовые… Уехала она ночным поездом, имея замысел добраться до озера Иссык-Куль, где, как она слыхала, много здравниц и в них лечатся тяжело раненные.
История с поручником Сташинским еще раз убедила Нату в том, что ей у летчиков делать нечего. За эксперимент со Сташинским Иволгина следовало разжаловать в рядовые и даже отдать под суд. Она этого не хотела. Но такова объективная сторона факта. Однако и Лотоцкий, поразмыслив, признал факт болезни Сташинского неубедительным. Лотоцкий сказал: «Иволгин рисковал обоснованно и выиграл стойкого, сильного пилота». Она же этого не смогла понять и едва не испортила биографию поручнику, а заодно и его инструктору.
Покидая авиационный городок, поляки искали в толпе провожающих фельдшерицу. Узнав, что ее уже нет в городке, они виновато потупились.
Прибывший за ними «Дуглас» подрулил чуть ли не к самым дверям штабной землянки. Провожать поляков вышла и Фаина Андреевна с детьми. Гости не торопились грузиться. Всем троим вдруг захотелось напоследок слетать с Иволгиным на свободный «воздушный бой». Они так настойчиво добивались на это разрешения у Парамонова, будто от исполнения их последнего желания в гостях зависела дальнейшая счастливая судьба каждого.
Один полет любому из троих комэска разрешил. Только младший лейтенант не принял вызова, жалуясь на боль в пояснице. На самом же деле Иволгин чувствовал: сейчас он ни одному из них не уступит, как это иногда делал во время учебных полетов. И не хотел, чтобы один из троих уехал из долины с испорченным настроением, чтобы в ком-то из них хоть на минуту поколебалась вера в свои силы перед встречей с противником. Поляки, кажется, поняли мысли Иволгина. Смеясь, они хлопали его по плечу, приговаривая:
— Хитрый, хитрый, Иволга!
Прощаясь с женщинами, поручник Огинский поцеловал руку Фаине Андреевне. Это почтительное прикосновение к ее руке опять напомнило Фаине Андреевне Синеморск, театр, и она ушла в задние ряды провожающих, спряталась за широкую спину старшины.
Всех рассмешил Борщенок. Он внезапно рванулся к Огинскому, сердито толкнул его кулаком в колено:
— Чо ты! Чо ты Фаю прогнал? Чо? — А когда Огинский, смеясь, склонился над ним, Борщенок снял с поручника конфедератку, нырнул под «Дуглас», спрятался за колесом и стал примерять.
Из-за колеса Борщенка выволокла мать. Но Огинский конфедератку не взял.
— Дарю! А кончится война, в Варшаву приезжай… вот с ним, — и Огинский опять похлопал по плечу Иволгина.
Так он и сел в «Дуглас» с рассыпавшимися по лицу сивыми волосами.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ
В апреле через долину Копсан опять вереницей потянулись эшелоны с бойцами и военной техникой. Теперь уже не на запад, а на восток.
Шли воинские эшелоны днем и ночью. Начальник станции запретил племяннице кого бы то ни было заводить в хату, где у них стоял телефон и аппараты диспетчерской службы.
— Ночи теперь теплые, — бурчал он. — Хочешь, Нюська, растрясти жирок — вон, в горы! Это и от стыда подальше. Загубила за войну возле летчиков свое девичество, малахольная.
— Сама знаю, дядька, — печально отбивалась Нюся. — Сама знаю. Хватит вам меня учить. Уже ученая. — А после плакала:
«Как сыр в масле каталась среди парубков. Еще каких парубков! А вот мужней женой не стала, угла своего не завела. Один пообещал жениться, да вскорости убился. А после сколько ко мне хлопцев сваталось! И хоть бы весточку прислал какой с фронту. Ох и малахольная я. Правда, малахольная».