Нюсин жених сержант Яценко погиб в долине в авиационной катастрофе. О нем она недолго горевала. Зато теперь вспоминала Яценко все чаще, страдала, что парня уже не вернешь, тем не менее полнела и была не властна распоряжаться собой. Какая-то сила гнала Нюсю-буфетчицу по вечерам из хаты в степь, к проталинам в горах. Дурная сила и желание найти хоть под конец войны самостоятельного парня, свое счастье. Хотя бы маленькое, но ее настоящее счастье. И Нюся, как только закрывала буфет, уходила подальше от станции, от дядькиной хаты — одна. И возвращалась нередко тоже одна, без провожатого, успокоенная долгой ходьбой, смирная, но не примирившаяся с тем, что для нее уже нет на белом свете лучшей доли.
Тут дядька усаживал племянницу к аппаратам, а сам, не раздеваясь, падал на топчан, веля разбудить, если позвонят с соседнего поста или из управления дороги.
В те дни начальник станции и с Зоркой разговаривал неприветливо и каждый раз предупреждал, важно теребя заметно побелевшие за войну отвислые усы:
— Не займай ты меня сейчас, Семен, по пустякам. Ради бога! Ты человек военный, все сам должен понимать. Вот тебе мой огород. Погреб — знаешь, в сарае. Бери, шо треба твоим соколам, и можешь не возвращать. Теперь с голоду не помрем. Самого важного идола осилим. Немного ему теперь, супостату Гитлеру, до смерти осталось. А всяких там Харакири — опосля. Опосля им тоже помаленьку железяк на крест наберем.
Хотя и объяснялся с ним начальник станции загадками, Зорка понимал, каких тот железяк набирал на крест и для кого. А потому уходил от земляка без обиды, даже довольный. Довольный тем, что и он в какой-то мере приобщился к государственным секретам, и намеревался поговорить на эту тему с замполитом эскадрильи.
Сегодня старшина встретил замполита в гарнизоне в необычное время — часа за два до полудня. Обычно в эту пору и Старчаков находился на летном поле.
— Запрет на полеты, товарищ старшина, — сказал Старчаков и глянул на часы. — Минут через двадцать все наши самолеты сядут. Давайте пройдем по казармам. Как там? Порядок?
— Полный, — ответил Зорка. — Проверял, товарищ майор. А что? Кто ожидается?
Обычно если объявлялся «запрет», это означало: кто-то летел в долину или должен был пролетать над ней. Самым памятным для Зорки был «запрет» по случаю посадки у них на аэродроме самолета с генералом де Голлем. Натерпелся тогда Зорка, не зная почему, страху. Хорошо, нашлось кому и встретить, и проводить французского генерала. Зорке, коменданту гарнизона, не довелось и рапортовать. И видел-то де Голля старшина лишь издали. И почему-то больше всего запомнил обувку французского генерала: ботинки и желтые краги из добротной кожи.
— Кто же к нам летит? — не получив ответа на тревоживший его вопрос, опять спросил Зорка, сопровождая Старчакова.
— Неизвестно. Да это и неважно, старшина. Порядок любят все. Пойдемте поглядим.
Оставшись довольным осмотром помещений, Старчаков снова пошагал на аэродром.
К тому времени все самолеты уже сели и выстроились на старте в длинную линейку, а личный состав собрался в «квадрате» на политбеседу, которую должен был проводить замполит.
Тем не менее Старчаков возвращаться не торопился. Еще утром, вскоре после начала работы, на старт прибыл начальник штаба школы с приказом главкома о присвоении очередных воинских званий летному составу. Пользуясь затишьем, его зачитывали сейчас перед строем.
Содержание Старчаков уже знал и даже успел потихоньку поздравить Парамонова с майорской звездочкой. А на официальную часть попасть не стремился. Не хотелось ему встретиться с Иволгиным, которого сейчас поставили в строй просто для счета. В списке его фамилия не значилась. Почему, Иволгин знал. Знал и он, Старчаков, и ему стало больно за парня.
«Толковый ведь человек, — размышлял замполит. — И пилот не из последних… Создал в «воздушном бою», — вспомнил он, — перегрузку, с которой курсант не справился и погиб. Да. Но ведь курсант-то был крепкий. Должен был справиться. Иволгин знает, что требуется от истребителя, тому и учит…»
Хотя Старчакова и не спрашивали, когда определяли меру дисциплинарного наказания Иволгину за гибель Самсонова, он все-таки чувствовал себя виноватым в том, что, будучи глубоко потрясенным, не подумал об Иволгине, как подумал о нем сейчас, не вступился за Иволгина своевременно. И Анохин его бы, Старчакова, наверно, понял. Да он и сам это, наверно, понимает. Но, увы!..
«А история с поручником Сташинским? — Продолжая разговор с самим собой, Старчаков медленно продвигался вперед. — За эксперимент со Сташинским Иволгина по закону следовало разжаловать в рядовые и отдать под суд. Но даже Лотоцкий сказал: «Иволгин рисковал обоснованно».