— Посадочный курс 120. Ветер встречный, слабый. Давление 758. Подходы свободные. Как поняли? Я — «Тюльпан».
Вскоре над аэродромом, со звенящим металлическим присвистом пронеслась эскадрилья ЯК-третьих. За ней с коротким временным интервалом — вторая, третья и четвертая. Все прошли на низкой высоте, будто летчики присматривались к незнакомому полю и людям, что ждали их в глухом краю.
Каждая машина отливала на солнце свежей голубой краской, еще заводской краской. И почти каждая была разрисована красными звездами.
Те, кто не вошел в команду старшего техника — встречать и обслуживать машины гостей, сгрудились в «квадрате».
— Налет на нас звездный, братцы!
— Звездный шквал!
— А машины-то — блеск!
Когда все группы зарулили на отведенное им место в конце посадочной полосы, на СКП представиться руководителю полетов явились ведущие. Но только трое. Старший, генерал, крутолобый, лет сорока пяти, сам начал объяснять, почему представляться пришли не все командиры.
— Четвертый остался у самолетов, — сказал генерал Парамонову, узнав, что он руководитель полетов. — Друзей встретил. — Вытирая платком широкое лицо, генерал обернулся: — Вон, видите, толпа. Вы нашего четвертого ведущего должны тоже знать, Казаков Михаил Матвеевич…
Казакова первым узнал Кухарь. Выбегая навстречу рулящим машинам с поднятыми флажками и потом пятясь впереди у них и покрикивая на летчиков, Кухарь заводил машины в приготовленные им «ворота». На стоянке они и встретились, старые друзья.
— Все шумишь, Володя? — выбравшись из кабины, расставил Казаков крестом руки. — Все шумишь, друже!
— А какая же это авиация без шума? — Кухарь заулыбался. — Вот ты теперь какой. Не знаю, как тебя теперь и называть. Обнять можно?
— Да хоть валяй… Ну, здорово, Кухарь-ухарь!
Последними Казакова обнимали комэска и замполит.
Затем Парамонов пригласил гостей в столовую. Здесь Казаков покрутил головой:
— Спасибо, Герман Петрович. Я — потом. — И он полез в кабину своей машины. Просунул руку за бронеспинку, вытащил оттуда изрядно привядший букет фиалок, толчком захлопнул фонарь и соскочил на землю, объясняя:
— Цветы из России! Подарили девчата на заводе, где мы получали матчасть. — Встряхнув букет, Казаков обратился к своим фронтовым товарищам: —Вы идите обедайте. А я сбегаю на кладбище. Там мой первый инструктор Яценко лежит и друг Гоге.
Товарищи Казакова гоже стали доставать цветы. Всем им, оказывается, заводские девчата подарили букетики фиалок. Только не у всех они хранились в самолете. Кое-кто доставал фиалки из планшета. У двоих цветы оказались в кармане галифе. Они вытаскивали их с неловкостью, долго встряхивали, сдували крошки табака и потом уже совали в руки Казакову.
— Матвеич, держи!
Казаков пошел крупным шагом, неся в скрещенных руках целый сноп несвежих, но еще сохранивших свой цвет и запах российских фиалок.
За ним увязались все. Казаков подозвал Иволгина.
— Анатолий Павлович! С тебя причитается.
— За что, Матвеич?
— Боевик скоро получишь. Теперь скоро. Жди! Ты только не красней. Думаешь, я тебя по знакомству представил к ордену Красного Знамени? Признаюсь, лично я представлял тебя к Красной Звезде. Но командующий вернул наградной лист с резолюцией: «Мало». Так что не красней. Я же говорил тебе, громко ты «фоккера» сшиб… Ну, а как у тебя насчет того, Анатолий Павлович? — внезапно остановился Казаков. — Завещание своего боевого наставника выполняешь?
Прежде чем ответить, Иволгин потряс висевшим у него на поясе васюковским шлемофоном:
— Напоминает, Матвеич, если забывать начинаю.
— Порядок, — Казаков пошагал дальше. — Дело это для всех нас жизни и смерти… Тюрин погиб, слыхали? — внезапно спросил он, повел вокруг глазами и, по тому как у всех помрачнели лица, понял — слыхали. Знают. Сделал несколько шагов молча и потом сказал: — Отлично воевал Василий Петрович. Как зверь. И как зверь, попался в ловушку по вине одного бомбера-недоучки. Прошлой зимой. В декабре. В Силезии…
Для декабря тот день был очень теплым. К полудню тонкий покров снега потек ручьями. Земля запарила. С воздуха казалось, будто ее кто-то укрыл громадным маскхалатом. Линии траншей, если из них не стреляли, ничего не стоило принять за проталины.
Тюрин перебазировался на другой аэродром, ближе к линии фронта, в пункт «Н», как шифровался аэродром, откуда пехота недавно выбила немцев.
Перебазировался пока одной эскадрильей. На весь его полк в пункт «Н» еще не подтянули горючего, да и людей — принимать такую армаду БАО (батальон аэродромного обслуживания) туда еще не забросили.