Поскольку навигационная обстановка была усложненная, Тюрину дали лидера — пикирующий бомбардировщик ПЕ-2, с опытным экипажем.
За лидером, в боевых порядках звеньев, следовала вся эскадрилья. Тюрин, естественно, находился в головном звене.
Слева у него шел лейтенант Золотарев. Справа — Погосян, старший лейтенант, в паре с лейтенантом Ковалевым, которого в полку тоже считали армянином за его сросшиеся смолянистые брови. Всем им недавно перевалило за двадцать пять. Но Золотарев выглядел старше: носил шикарные гусарские усы.
После рейдов в глубь территории противника полет в пункт «Н» на буксире у лидера представлялся истребителям легкой прогулкой с нянькой. Линия фронта змеилась где-то далеко в стороне, да и обстановка в воздухе была иная. Во всяком случае, по эту сторону линии фронта можно было уже не бояться внезапных атак немецких асов.
По тому, как спокойно плыли за ним звенья, Тюрин видел: ребята не очень беспокоятся, что на их головы могут неожиданно упасть камни с неба.
Тюрин никогда не доверял чистому небу. Он усилил наблюдение за воздухом, но ориентировку вел слабо. За нее он тоже полностью положился на опытную «няньку» и лишь изредка посматривал на землю. Однако, когда истекло время прохода последнего контрольного ориентира, Тюрин спросил лидера:
— Как идем?
Ему ответили:
— Спокойно. Идем точно.
То ли Тюрин устал за войну, то ли поддался благодушию в предвидении скорой полной победы над врагом, — но тут он, Тюрин, никогда никому не веривший на слово и никогда не нарушавший сам дисциплины полета, тут он почему-то не уточнил, насколько верно его ведут.
Вскоре, услышав команду лидера: «Снижаемся», Тюрин понял: аэродром «Н» уже близко, начал приглядываться к земле внимательнее. Вот он увидел сквозь мутный воздух на земле впереди плешь аэродрома. Вокруг нее — подковки капониров, какие-то машины и развалины служебных построек. Все, что он увидел издалека наметанным на аэродромы взглядом, представлялось обыденным и не вызвало никаких сомнений в том, что они у цели, что плешь, расчищенная в снегу, и есть КПМ, конечный пункт маршрута, еще одно его, Тюрина, пристанище на фронте.
Получив с борта ПЕшки подтверждение цели, Тюрин с ходу повел свою четверку ЯКов на посадку. Остальные звенья, как им и полагалось, стали в круг, каждое дожидалось своей очереди на посадку и прикрывало командира от возможных внезапных атак с воздуха.
Ну, а «нянька», уверенная в том, что вывела истребителей в пункт «Н», покачала крыльями и развернулась на обратный курс.
Как лидер разворачивался, Тюрин видел из кабины, когда он и летчики его звена уже срулили с посадочной полосы, выключили моторы. И тут Тюрин еще увидел такое, от чего его мужественное скуластое лицо налилось нездоровым жаром.
К их самолетам с окраин аэродрома суетно бежали люди в форме солдат Гитлера, а на всех возможных направлениях взлета становились автомашины различных назначений с немецкими надписями на кузовах.
Кажется, раньше, чем Тюрин, это заметили его подчиненные, кружившие над аэродромом. Но они ничем не могли помочь товарищам. Горючее было на исходе. Подгоняемые лаем зениток, звенья, круто снижаясь, уходили па восток. Пункт «Н» находился там. В каких-то сорока километрах, только по ту сторону линии фронта, которую группа перемахнула, не заметив когда, и вышла на прифронтовой аэродром противника.
Экипаж лидера допустил ошибку всего в два градуса по курсу в начале пути и не почувствовал, когда пересек линию фронта. Не увидел он также, укачанный мирной тишиной, что маленький площадочный ориентир, на который их вынес в конце пути навигационный ветер, лишь внешне похож на заданный. Если бы пройти по прямой еще минуту — всего шестьдесят секунд, строго выдерживая расчетное время полета, тогда ошибка, наверное, выявилась бы сама по себе и ее можно было бы еще исправить.
А сейчас роковую ошибку должны были исправлять четверо: Тюрин, никогда не доверявший чистому небу, воздушный гусар Золотарев, старший лейтенант Погосян и лейтенант Ковалев, скромный парень с такими же сросшимися, как у Погосяна, бровями.
Надежно обложив ЯКи, немцы залегли в ста метрах от них.
Опыт войны подсказывал немцам: чем безнадежнее положение русского, тем он ожесточеннее дерется.
Можно было подождать, когда русские, обессилев, сдадутся. Осталась стоять в полный рост лишь одна фигура с муравьиной талией. Она крикнула со злорадством:
— Гутен абен, рус!
Потом подняла над головой автомат, дала короткую очередь в воздух.